— Подгонять я сам умею! — Травникову пришлось вот так отрезать, хотя заметки были готовы; чтобы не садились на шею, не думали, что он горазд работать только из-под палки. — Да, да, сами начальники… Взгляни на часы и увидишь, что по графику у меня есть еще три с половиной минуты. — И он подмигнул Люсе, выглянувшей из-за папок и бумаг: умею, да? — и начисто забыл об «иностранце».
Год рождения Фарадея выяснил по дороге в секретариат, отнес заметки и вернулся довольный, поглядел на электрические часы над дверью — наверное, еще можно заняться письмами… Или нет, подумал, лучше посмотреть бумаги насчет оптухинских изобретений, вдруг тот и вправду сегодня придет. Теперь-то совсем негоже будет сесть в галошу…
— Опять иностранец звонил, — сказала Люся.
— Мне?
— А то кому же. Видно, очень нужны. Даже телефон оставил. — Она подняла листок к близоруким глазам: — 298-19-52.
— Нет уж, дудки, — перебил он. — У советских собственная гордость… А почему ты думаешь, что звонил иностранец? Он, что, так и представился?
— Акцент, — обиделась Люся. — Разве по акценту трудно отличить?
— Ну и кто же он — японец, индус, американец?
— Эскимос! — Люся обиделась еще сильнее. — Я же не говорила, с каким он акцентом! Ясно, что не русский, не наш, в общем…
Она не успела договорить: телефон зазвонил снова, и она, Люся, первой успела снять трубку — на том аппарате, что стоял у нее на столе. Ответила и гордо посмотрела на Травникова:
— Можете удостовериться.
Удостовериться, что говорил иностранец, было действительно нетрудно: довольно молодой голос тяжело перекатывал согласные, выстраивал все падежи на манер именительного, а по кратким всплескам окончаний вполне точно угадывался немец. Он назвал Травникова «товарищем», и это обязывало отнести его скорее всего к гражданам ГДР. Выяснилось также, что с ним, с этим немцем, надо срочно увидеться — он бы заехал к Травникову в редакцию сам, но, во-первых, боится заблудиться, а во-вторых, у него всего час времени, через час он уезжает. Но встретиться надо обязательно: у него «поручений» — передать какой-то пакет.
— Вербует? — спросила Люся, когда Травников наконец положил трубку.
В другое время он бы ей показал, как острить по адресу начальства, не вовремя настраиваться на шутливо-иронический тон, который, впрочем, сам же постоянно утверждал в отделе. Но сейчас было не до того, чтобы разыгрывать строгость. Чем-то неотложно-серьезным веяло от слов незнакомца, от его телефонной настойчивости. Придется ехать, решил Травников. И еще это: пакет. Что в нем? От кого? Наверное, просто сувенир от какого-то знакомого. «Галстук или запонки, — подумал Травников. — Но почему из ГДР?» Он не раз бывал в Польше, Болгарии, Румынии, Венгрии, а поездкой к немцам судьба его обошла. «Или посылка от немца, который бывал в редакции здесь, в Москве?» Тоже не выходило.
— Знаешь, что в армии самое главное? — спросил он Люсю, торопливо наводя порядок на столе.
— Готовность к бою! — Люся вскочила со стула и вытянула руки по швам.
— Умница. Боеготовность — оч-чень важно. Но все-таки главное в армии — это оставить за себя старшего. Понятно?
— Вы правы, мой генерал. Старшим остаюсь я.
— Не храбрись. — Травников похлопал себя по карманам, проверяя, где ключи от машины. — Если в мое отсутствие будут пересматривать штатное расписание, тебе придется проявить характер. Добейся, чтобы в отдел прибавили еще пять сотрудников. Но первым делом ты должна закончить и положить на машинку вышеозначенную статью о мигрени. Собственных возражений против статьи теперь не принимай.
— Яволь!
Люся держала ладонь у виска, кончики ее пальцев выгнулись, чуть подрагивали в такт беззвучному смеху. У нее смеялось все — сжатые губы широкого породистого рта, маленькие блескучие сережки, даже острый локоть поднятой руки, и Травников, смущаясь оттого, что не выдержал строгости минуты, вызванной разговором с немцем, внезапно подумал о Люсе: «Неужели ей так мало нужно? Вот только чтобы я находился рядом и был добр с ней?»
— Разрешите?
Незнакомый голос согнал улыбку с Люсиного лица. Она опустила руку и, одергивая юбку, недовольно — Травников заметил, что недовольно, — посмотрела на дверь, из-за которой важно выступил человек в голубой рубахе с короткими рукавами, выпущенной поверх брюк, с потертой кожаной папкой под мышкой. Крупная голова его была лысовата, к ней плотно приникали большие хрящеватые уши, а за ними, опускаясь на шею, свисали длинные, похоже, приклеенные косицы светлых волос.