— Завтра отнесу Торвальду, — сказала она. — Рано утром, пока он еще не ушел в море.
Эйдан кивнул:
— Хотите, пойду с вами?
— Правда?
— Торвальд — мой друг. Хочу быть рядом, если... если что-то пойдет не так.
Лина посмотрела на него — на сильное лицо, на серые глаза, полные заботы о друге. И что-то сжалось в груди.
— Спасибо, — тихо сказала она. — Мне будет легче не одной.
Эйдан улыбнулся — едва заметно, но она заметила.
— Тогда увидимся завтра. На рассвете.
Мужчина ушел, Лина стояла у окна, глядя на темнеющее море. Завтра утром они пойдут к Торвальду. И она либо поможет ему, либо придется печь кекс забвения.
Но почему-то она верила, что поможет.
Тесто не обманешь. Оно чувствует намерение.
А ее намерение было чистым.
Глава 6. Благодарность вместо горя
Лина проснулась до рассвета от собственного беспокойства. Лежала в темноте, слушая шум моря, и думала о Торвальде. Вдруг пирог не поможет? Что если она только усугубит его боль? Что если придется печь кекс забвения, стирающий память о сыне?
Она встала, умылась холодной водой, оделась. Спустилась в пекарню. Пирог лежал на столе, завернутый в чистое полотенце. Красивый, ароматный, но сработает ли его магия?
Стук в дверь. Лина вздрогнула, посмотрела на часы — половина шестого. Открыла.
Эйдан стоял на пороге в теплой куртке, с термосом в руках. Волосы чуть растрепаны утренним ветром, на щеках румянец от холода.
— Доброе утро, — сказал он. — Принес кофе. Подумал, вам понадобится.
Лина почувствовала, как что-то теплое разливается в груди:
— Спасибо. Заходите.
Они сели за стол, разлили кофе по кружкам. Пили молча, согреваясь. За окном небо медленно светлело — из черного становилось серым, потом жемчужным.
— Волнуетесь? — спросил Эйдан.
— Очень. А если не поможет?
— Тогда не поможет. — Мужчина посмотрел на нее спокойно. — Но вы сделали все, что могли. Вложили в пирог намерение, следовали рецепту. Остальное — не в вашей власти.
— Марта справлялась лучше, наверное.
— Марта была человеком. Ошибалась, как все. — Эйдан допил кофе. — Она рассказывала мне однажды, что первые годы боялась каждый раз, когда кто-то приходил за помощью. Боялась не справиться, подвести. Но потом поняла — магия не в контроле. Она в доверии.
— Доверии к чему?
— К тесту. К рецептам. К себе. — Он встал, протянул ей руку. — Пора. Торвальд выходит в море в шесть.
Лина взяла пирог, и они вышли в предрассветную прохладу.
Дом Торвальда стоял на самом краю города, у старого причала — покосившаяся деревянная хижина с облупившейся краской и заколоченным окном. Во дворе валялись сети, поплавки, ржавые якоря. Пахло рыбой, смолой и запустением.
Свет горел в единственном окне. Торвальд был дома.
Лина постучала. Долго никто не открывал. Потом дверь распахнулась — на пороге стоял рыбак, уже одетый для выхода в море, с мрачным лицом.
— Вы, — сказал он. Посмотрел на Эйдана. — И ты тоже.
— Я принесла пирог, — Лина протянула сверток. — Как и обещала.
Торвальд смотрел на сверток, не беря его. Челюсти сжаты, в глазах страх и надежда одновременно.
— А если не сработает?
— Тогда я испеку другое. Как договаривались.
Рыбак с тяжелым вздохом взял пирог. Развернул полотенце, посмотрел. Пирог был красивым даже в тусклом свете рассвета — золотистая решетка теста, карамелизованные яблоки, аромат корицы.
— Заходите, — буркнул Торвальд и отступил.
Внутри было скудно, почти пусто. Стол, две табуретки, старая печь, койка в углу. Никаких украшений, никаких фотографий. Будто человек намеренно стер из дома все, что могло напомнить о прошлом.
Торвальд положил пирог на стол, достал нож. Отрезал кусок — большой, неровный. Сел, глядя на него.
— Как его есть? Просто... есть?
— Медленно, — тихо сказала Лина. — Вспоминая хорошее. Не боль, не шторм. Вспоминайте то, за что благодарны. Что он был. Что вы любили его. Что он любил вас.
Торвальд кивнул. Взял вилку, отломил кусочек, положил в рот.
Жевал долго, медленно. Глаза закрыты. Лина и Эйдан стояли рядом, не шевелясь, боясь нарушить момент.
Прошла минута. Две. Торвальд продолжал есть, молча, сосредоточенно. Слезы текли по его лицу — тихие, без рыданий. Просто текли, как дождь.
Он доел кусок. Открыл глаза. Посмотрел на свои руки — мозолистые, покрытые шрамами от сетей и крючков.
— Помню, — прошептал он. — Помню, как он смеялся, когда поймал первую рыбу. Ему было шесть. Такой гордый был, показывал всем. Говорил: "Папа, смотри, я настоящий рыбак!"