Он долго молчал, глядя на мой карман, где лежала застежка. Потом медленно кивнул.
— Да, мама. Я понимаю.
— Хорошо. Тогда нам нужно идти в город. На торговую площадь.
***
Дорога до центра города заняла минут двадцать. Мы шли по грязным, разбитым улочкам окраины, лавируя между лужами и кучами мусора. Чем ближе к центру, тем оживленнее становилось вокруг. Появились каменные дома, из труб вился дымок. Воздух наполнился новыми запахами: навоза, жареного мяса, свежего хлеба… От последнего у меня свело желудок.
Я крепко держала Тобиаса за руку. Он жался ко мне, с опаской глядя на шумную толпу. Я и сама чувствовала себя неуютно. На нас, одетых в бедное, залатанное тряпье, то и дело бросали косые взгляды. Кто-то — с жалостью, кто-то — с презрением.
Наконец мы вышли на главную площадь. Здесь кипела жизнь. Торговцы кричали, нахваливая свой товар. Пахло специями, кожей, живностью из клеток. Я искала глазами нужную мне лавку. Лавку скупщика, ростовщика — неважно, как он себя называл. Такое место должно быть в любом городе.
Я заметила ее в одном из переулков, отходящих от площади. Небольшая, с зарешеченным окном и тяжелой дверью. Над дверью висела вывеска с изображением весов. То, что нужно.
— Тоби, постой здесь, у входа, — сказала я, присев перед ним. — Я быстро. Никуда не уходи и ни с кем не разговаривай, договорились?
Он испуганно кивнул. Я оставила его у стены и, сделав глубокий вдох, толкнула дверь. Внутри звякнул колокольчик.
Помещение было темным и тесным, заваленным всяким хламом. Старая мебель, потускневшая посуда, ржавое оружие, одежда — все было свалено в кучи. Воздух был спертым, пахло пылью и кислым вином.
За высоким прилавком сидел мужчина. Лысый, с мясистым лицом и маленькими, глубоко посаженными глазками, которые тут же впились в меня, оценивая.
— Чем могу служить, вдовушка? — его голос был маслянистым и неприятным. Он с первого взгляда определил мой статус.
Я подошла к прилавку. Сердце колотилось так, что, казалось, он его слышит. Спокойно, Ольга. Ты заключала сделки на сотни тысяч. Этот мелкий лавочник — не ровня тебе.
— Я хочу продать одну вещь.
— Покажи, — он лениво протянул руку.
Я достала сверток, развернула его и положила медную застежку на пыльный прилавок.
Он поднял ее двумя пальцами, поднес к глазам, повертел. Его губы скривились в презрительной усмешке.
— Медь. Старая. Потертая.
— Это ручная работа, — мой голос прозвучал ровно и холодно. — И медь хорошего качества. Тяжелая.
Он хмыкнул, бросив застежку обратно на прилавок. Она звякнула жалобно и одиноко.
— Две медные монеты. И то из жалости к твоему положению.
Две монеты. Я не знала местных цен, но интуитивно чувствовала — это грабеж. Этого не хватит даже на самый маленький мешок муки.
— Десять, — сказала я, глядя ему прямо в глаза.
Он расхохотался. Громко, неприятно.
— Десять? За этот хлам? Девочка, ты в своем уме? Это просто кусок меди. Его цена — цена лома.
— Вы видите тонкую работу, — я ткнула пальцем в застежку. — Каждая прожилка вырезана. Это не штамповка. Мастер потратил на нее не один час. Только за работу она стоит не меньше пяти монет. Плюс вес металла. Моя цена — десять.
Его смех утих. Он снова посмотрел на меня, на этот раз с удивлением. Он ожидал слез, мольбы, но точно не делового тона от оборванной вдовы.
— Откуда такая девчонка, как ты, разбирается в работе по металлу? — с прищуром спросил он.
— У моего покойного мужа были золотые руки, — я не моргнув глазом соврала, вкладывая в эту ложь всю память Элис о Роланде. — Он научил меня ценить хороший труд. Десять монет.
— Пять, — бросил он. — И это мое последнее слово.
Пять. Это уже лучше. На это уже можно что-то купить. Но я видела по его глазам, что это не предел. Он все еще пытается меня продавить.
Я молча взяла застежку со стола и снова завернула ее в тряпицу.
— Что ты делаешь? — спросил он, нахмурившись.
— Вы не цените хорошую вещь, сударь, — я развернулась, чтобы уйти. — Поищу другого покупателя. Того, у кого глаз наметан получше.
Каждый шаг к двери был пыткой. Мой блеф был отчаянным. А если в городе нет другого скупщика? А если он просто позволит мне уйти? Тогда все. Крах.
Я уже взялась за ручку двери, когда за спиной раздалось его ворчание:
— Стой, языкастая.
Я медленно обернулась.
Он смотрел на меня со смесью раздражения и… уважения?
— Семь. Семь медяков. И клянусь бородой гнома, больше не дам ни гроша.
Я выдержала паузу, мысленно подсчитывая. Семь. Этого должно хватить. На муку. На дрова. И может, даже останется на щепотку соли. Я очень надеялась на это.