Он немного расстроился, что хлеба сегодня не будет, но послушно принялся помогать мне таскать дрова.
К тому времени, как мы закончили, уже стемнело. Мы сидели в доме у ярко пылающего очага, окруженные поленницей сырых дров. В пекарне тоже горел огонь, медленно и верно прогревая каменные бока печи. Мы съели остатки утренней похлебки, и она показалась нам верхом кулинарного искусства.
Тобиас, уставший за день, быстро уснул прямо на полу у огня, положив голову мне на колени. Я сидела, глядя на огонь, и гладила его мягкие волосы. День был ужасным. Провальная растопка, насмешки соседей, рискованная вылазка на крышу. Я была грязной, уставшей, и все мое тело болело от непривычной работы.
Но я была счастлива.
Счастлива, как не была уже очень давно. Даже в прошлой, успешной жизни. Потому что сегодня я не просто боролась с обстоятельствами. Я побеждала. Каждый шаг — от продажи застежки до прочистки дымохода — был маленькой, но такой важной победой.
Я перенесла сонного Тобиаса на лежанку, укрыла его накидкой. А сама тихонько вышла во двор.
Ночь была холодной и ясной. В черном небе сияли незнакомые, яркие звезды. Я подошла к пекарне. Из трубы вился тонкий, ровный дымок. Я заглянула внутрь. Угли в печи тлели ровным, красным жаром, наполняя помещение сухим, уютным теплом.
Печь была жива.
Я прислонилась лбом к теплому кирпичу. Давай печка, не подведи! Ты моё обещание. Обещание теплого дома, сытной еды и новой жизни.
И завтра. Завтра я обязательно испеку наш первый хлеб!
Глава 7
Я проснулась до рассвета. Не от холода или голода, как в первый день, а от внутреннего толчка, от нетерпения, которое гудело под кожей. Сегодня. Сегодня все должно было начаться.
Я выбралась из-под колючей накидки, стараясь не разбудить Тобиаса. Он спал, свернувшись калачиком, и во сне его лицо было таким безмятежным, что я невольно улыбнулась. Никаких теней страха и голода. Я осторожно подожгла лучину от тлеющих углей в очаге и на цыпочках выскользнула во двор.
Утро было серым и промозглым, с низкой туманной дымкой, цеплявшейся за покосившийся забор. Но из трубы пекарни все еще вился тоненький, едва заметный в предрассветных сумерках дымок. Я толкнула дверь.
Внутри меня встретило благословенное тепло. Сухое, глубокое, исходящее от остывающих камней печи. Запах сырости и забвения почти выветрился, уступив место чистому запаху горячего камня и золы. Наша печь была жива. Она дышала.
Я зажгла от лучины пару свечных огарков, которые нашла вчера в доме, расставила их по углам. Их дрожащий свет выхватил из полумрака отмытые столы, аккуратно сложенные инструменты, мешок с мукой в углу. Это было уже не просто заброшенное строение. Это была моя мастерская.
Первым делом — за тесто. Основа основ.
Я принесла из дома ведро чистой, отстоявшейся воды. Нашла ту самую треснувшую миску. Для замеса она не годилась, но отмерить воду — вполне. Затем я подошла к главному сокровищу — мешку с мукой. Я развязала его с трепетом, словно открывала сундук с пиратским золотом.
Запустила в него руки.
Мука была тонкого помола, шелковистая, чуть кремового оттенка. Она прохладной струйкой потекла сквозь мои пальцы. И в этот момент что-то щелкнуло. Память моих прошлых рук, проснулось. Я забыла про холод, про боль в натруженных мышцах, про страх. Осталась только я и мука.
Я отсыпала в дырявую дежу — деревянное корыто — приличную горку. Затем достала драгоценный горшочек с дрожжами. Открыла. Понюхала. Запах был правильный — чуть кисловатый, хлебный. Значит живые. Я развела щепотку в теплой воде, добавила ложку муки. Опара. Пусть проснутся, оживут.
Пока дрожжи просыпались, я занялась инструментами. Ржавый скребок я вчера долго терла песком, и теперь он был хоть и некрасивым, но гладким. Треснувшую миску я решила использовать только для сухих ингредиентов. А вот дежа… Дыра в дне была проблемой. Я нашла в доме чистую тряпицу, смочила ее и плотно заткнула щель снаружи. Колхоз, конечно, но на первый раз сойдет.
Опара в миске запузырилась, покрылась шапочкой. Пора.
Я вылила ее в лунку в муке, добавила соль, теплую воду. И начала месить.
Сначала было неудобно. Руки Элис были слабыми, не привыкшими к такой работе. Мышцы на предплечьях горели огнем. Тесто было липким, непослушным, норовило размазаться по столу и рукам. Но я не сдавалась. Я месила.
Вперед, назад, повернуть, сложить. Я вкладывала в этот кусок теста всю свою злость на судьбу, все свое отчаяние, всю свою отчаянную надежду. Мои руки двигались сами. Они помнили. Они знали, что делать. Они знали, как из простой смеси муки и воды рождается чудо.