— Мама?
Я вздрогнула, оторвавшись от работы. На пороге пекарни стоял заспанный Тобиас, тер кулачком глаза. Он был укутан в мою накидку.
— Что ты делаешь?
— Доброе утро, соня, — я улыбнулась ему, не прекращая месить. — Я готовлю завтрак.
Он подошел ближе, с любопытством глядя на мои руки, по локоть измазанные в тесте.
— Это хлеб?
— Это будущий хлеб. Сейчас это просто тесто. Его нужно долго месить, чтобы он стал сильным.
— Папа тоже так делал, — тихо сказал он, садясь на табуретку у теплой печи. — Я помню. Он был очень сильный. И всегда давал мне попробовать кусочек сырого теста.
Мои руки на мгновение замерли. Воспоминания Роланда были повсюду. В этой печи, в этой лопате, в памяти его сына. Я не пыталась их прогнать. Я принимала их.
— Хочешь попробовать? — спросила я.
Он энергично закивал.
Я отщипнула маленький кусочек упругого, уже почти не липкого теста и протянула ему. Он осторожно взял его двумя пальцами и отправил в рот.
— Соленое, — вынес он вердикт, тщательно пережевывая. — И пахнет вкусно.
— Скоро будет пахнуть еще вкуснее.
Наконец тесто было готово. Гладкое, эластичное, теплое и живое на ощупь. Я сформировала из него шар, положила в деревянную миску, присыпанную мукой, накрыла тряпицей и поставила в самое теплое место — на скамью у печи.
— А теперь что? — спросил Тобиас.
— А теперь нужно ждать. Тесто должно отдохнуть и вырасти. Оно живое, ему нужно время. А у нас с тобой есть время, чтобы как следует протопить печь.
Следующий час мы подбрасывали в печь дрова. Сухие, березовые, те самые, что мы купили вчера. Они горели ярко, с веселым треском, наполняя пекарню жаром. Каменные своды внутри печи начали белеть от высокой температуры — верный признак того, что она готова.
Тесто тем временем увеличилось вдвое. Пышное, воздушное, оно подняло тряпицу, которой было укрыто.
— Ого! — выдохнул Тобиас. — Оно выросло! Как это?
— Это магия, — подмигнула я ему. — Магия дрожжей и тепла.
Я осторожно выложила тесто на стол, обмяла его, выпуская лишний воздух. Руки двигались уверенно, привычно. Я разделила тесто на две части. Сформовала два круглых каравая. Сделала сверху несколько надрезов старым, но острым ножом. Снова накрыла тряпицей — на последнюю расстойку.
— Уже скоро? — Тобиас нетерпеливо ерзал на табуретке.
— Уже совсем скоро.
Когда караваи снова подошли, я поняла, что настал самый ответственный момент. Нужно было посадить их в печь. Я взяла в руки тяжеленную деревянную лопату. Она была неудобной, громоздкой. Я присыпала ее мукй и кое-как подцепила первый каравай. Он немного помялся, потеряв свою идеальную круглую форму. Ничего. Это не конкурс красоты.
Я поднесла лопату к раскаленному устью печи. Жар ударил в лицо, заставив зажмуриться.
— Тоби, отойди к двери, — скомандовала я.
Резким движением я сбросила хлеб с лопаты на раскаленный под. Шлеп! Есть. Второй пошел следом.
Я тут же закрыла устье печи тяжелой металлической заслонкой. Все. Теперь оставалось только ждать. И молиться всем богам, старым и новым, чтобы я не ошиблась с температурой. Чтобы хлеб не сгорел и не остался сырым внутри.
Мы сидели в тишине. Слышно было только, как потрескивают угли в печи. Тобиас не сводил глаз с заслонки. Я тоже. Минуты тянулись, как часы.
А потом… потом появился запах.
Сначала тонкий, едва уловимый. Запах нагретой муки. Потом он стал гуще, слаще. И вот, наконец, по всей пекарне, а затем и по двору поплыл он. Божественный, ни с чем не сравнимый аромат свежеиспеченного хлеба. Теплый, уютный, обещающий сытость и покой.
Тобиас вскочил на ноги.
— Мама! Пахнет! Как же вкусно пахнет!
— Пахнет, — выдохнула я, и на глаза навернулись слезы. Я сделала это. Я смогла.
Я выждала еще несколько минут, ориентируясь на цвет корочки, который видела в своей голове, и на собственную интуицию. Потом схватила тряпку, отодвинула горячую заслонку и подцепила лопатой первый каравай.
Он был… неидеальным. Далеким от идеала. Один бок был темнее другого, почти подгоревший. Форма получилась кривоватой, какой-то деревенской. Надрезы, которые я делала, расплылись. Он был корявым. Неуклюжим.
Но это был ХЛЕБ.
Настоящий, с румяной, хрустящей коркой, которая потрескивала от перепада температур.
Я вытащила его и положила на деревянный стол. Затем достала второй, такой же неказистый.
Тобиас подбежал к столу и остановился, затаив дыхание. Он смотрел на эти два каравая, как на величайшее сокровище мира. Тоби протянул руку, чтобы дотронуться, но тут же отдернул, обжегшись.
— Горячий!