Я опустилась на корточки рядом с Тобиасом.
— Смотри.
Я показала ему монеты.
Он поднял на меня глаза, и в них блеснули слезы. Но это были не слезы отчаяния.
— Купили? — прошептал он.
— Купили, — я улыбнулась ему, и по моим щекам тоже покатились слезы. — У нас получилось, Тоби. У нас получилось.
Мы сидели на грязной рыночной площади, рядом со своей убогой тележкой, на которой лежал последний, никому не нужный каравай. Мы плакали и смеялись одновременно.
И это была наша первая настоящая победа. Пусть маленькая. Пусть выстраданная. Но она была. И она давала силы идти дальше.
Глава 9
Мы не стали дожидаться, пока кто-нибудь купит последний каравай. Две медные монеты в кармане грели душу и давали ощущение победы, которое не хотелось портить дальнейшим унизительным ожиданием. Я убрала непроданный хлеб обратно в тележку, накрыла его тканью, и мы двинулись домой.
Скрип колеса уже не казался таким позорным. Я шла, высоко подняв голову, и даже насмешливые взгляды соседок больше не ранили. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Сегодня я возвращалась не с пустыми руками.
Когда мы свернули на нашу улочку, из дома напротив, маленького и опрятного, увитого плющом, вышла женщина. Это была та самая старушка, что купила у меня хлеб на рынке. Я и не знала, что она живет так близко. Она как раз поливала из кувшина цветы в горшке на окне. Увидев нас, она остановилась и тепло улыбнулась.
— А вот и мои кормильцы вернулись, — ее голос был таким же тихим и шуршащим. — Ну как, удачно поторговали?
— Не очень, мэтр, — честно призналась я, останавливая тележку. — Вы были нашей единственной покупательницей. Но мы вам очень благодарны.
— Зови меня Иветт, дитя, — сказала она, отставляя кувшин. — Все меня так зовут. А насчет торговли — не горюй. Москва не сразу строилась. Главное — начало положено.
— Москва? — переспросила я, и сердце на миг замерло. Откуда она знает это слово?
Она непонимающе моргнула.
— Что, дитя? Стара я, слышу плохо. Какая еще маска? Я говорю — начало положено.
Фух. Отлегло. Просто послышалось.
— Хлеб-то твой и вправду вкусный, — продолжила мэтр Иветт. — Мягкий, душистый. Немного корочка жестковата, но это ничего. Стариковским зубам даже лучше — размочить можно.
Она смерила меня добрым, проницательным взглядом.
— А чего корочка-то подгорела, знаешь?
— Жар, наверное, был слишком сильный, — предположила я. — Печь старая, я еще не приноровилась.
— И жар тоже, — кивнула она. — А еще мука. Мука у тебя простая, пшеничная. Она хороша для лепешек, а для пышного каравая ей силенок не хватает. Тесто тяжелое, поднимается плохо, а печется долго. Вот низ и горит, пока верхушка румянится.
Я слушала, затаив дыхание. Это были слова профессионала.
— А… какая мука нужна? — осторожно спросила я.
— Тебе бы к своей муке подмешивать немного той, что из твердых сортов мелют. Она сероватая, на вид не такая красивая, но клейковины в ней — уйма. Тесто сделает упругим, поднимется шапкой и пропечется быстро, равномерно. Ганс такую тоже продает, только ее спрашивать надо. Она дороже, конечно. Но ты немного бери, на подмес. Четверть от всего объема. Увидишь, какой хлеб пойдет.
Я смотрела на эту маленькую, сгорбленную старушку и понимала, что передо мной не просто добрая соседка.
— Мэтр Иветт, откуда вы все это знаете? Вы… вы тоже пекли?
Она усмехнулась, и в уголках ее глаз собрались морщинки.
— Всю жизнь, дитя. Мой покойный муж был пекарем. Я сорок лет у печи простояла, пока ноги держать не перестали. Теперь вот только иголкой да ниткой промышляю.
Она была швеей. Но в душе оставалась пекарем.
— Спасибо, — искренне сказала я. — Спасибо вам за совет. И за то, что купили наш хлеб.
— Ерунда, — отмахнулась она. — Я ведь не только из жалости его взяла. Я видела, как твой мальчонка на меня смотрел. Голодными глазами.
Она перевела взгляд на Тобиаса, который прятался за моей юбкой, и ее лицо смягчилось.
— Я ведь его подкармливала потихоньку, пока ты… пока тебе нездоровилось, Элис. То лепешку ему вынесу, то яблоко. Он мальчик гордый, как отец, брал не всегда. Но я видела, что голодает. Хорошо, что ты в себя пришла. Очень хорошо.
Меня словно током ударило. Эта женщина, сама небогатая, делилась последним с моим… с ее сыном, пока Элис умирала от горя в своей постели.
— Я… я не знала, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Спасибо вам. Я ваш должник.
— Нет у тебя передо мной долгов, — строго сказала она. — Твой главный долг — вон он, за юбкой прячется. Его корми, его на ноги ставь. А я чем смогу — помогу. Советом, или вот…