Нужно было найти свое отражение. Любой ценой!
Я метнулась к окну, но мутное, бычье-пузырчатое стекло искажало все до неузнаваемости, показывая лишь расплывчатое пятно. Тогда я бросилась к двери. Тяжелая, на грубых петлях, она поддалась не сразу. Я вывалилась наружу, на крошечное крыльцо.
Холодный, влажный воздух ударил в лицо. Двор был маленьким и грязным, окруженным покосившимся забором. Прямо напротив дома стояло какое-то строение, похожее на сарай, с высокой кирпичной трубой. Рядом с крыльцом стояла большая деревянная бочка для сбора дождевой воды.
Вода!
Я подбежала к бочке и заглянула внутрь. На поверхности темной, застоявшейся воды плавали листья. Дрожащими руками я разгребла их и наклонилась, вглядываясь в свое отражение.
Из мутной глубины на меня смотрела незнакомка.
Молодая девушка, лет двадцати пяти на вид, не больше. Огромные, серые глаза, сейчас расширенные от ужаса, казались еще больше на изможденном, бледном лице с острыми скулами. Вокруг глаз залегли темные тени усталости и горя. Растрепанные волосы, русые, безжизненные, падали на плечи спутанными прядями. Губы были бледными и потрескавшимися.
Это была не я. Не Ольга! Не тридцативосьмилетняя, уверенная в себе женщина с искорками смеха в глазах и парой милых морщинок у губ. Это было лицо юной вдовы, сломленной горем.
Ноги подогнулись, и я рухнула на колени в грязь. Все. Это конец. Я умерла?
А это… что это? Второй шанс? Наказание? Сумасшествие?
Я сидела на холодной земле, обхватив себя руками, и меня трясло. Не от холода — от осознания. Это не сон. Не галлюцинация. Это моя новая реальность. Я в чужом теле. В чужом, нищем, голодном мире.
Внезапно за спиной скрипнула дверь. Я вздрогнула и резко обернулась.
На пороге стоял маленький заспанный мальчик. Тот самый, из воспоминания. Ему было лет семь, не больше. Худенький, в длинной, до колен, рубахе и заплатанных штанишках. Большие, испуганные глаза, такого же серого цвета, как у моего нового лица, смотрели на меня с тревогой. Светлые волосы были взъерошены после сна. Он стоял, босой, на холодном пороге и ежился.
Он сделал крошечный шажок ко мне.
— Мама? — его голос был тоненьким и дрожащим. — Ты плачешь?
«Мама».
Это слово ударило под дых сильнее, чем отражение в бочке. Это… мой сын? Нет, ее сын. Сын Элис. Вспышка памяти — новое имя, чужое, но теперь мое. Элис.
Я смотрела на него, и паника боролась во мне с жалостью. Этот ребенок был напуган. Он был один. И он смотрел на меня, как на единственную свою защиту в этом мире.
Я медленно поднялась, отряхивая грязь с юбки.
— Нет, милый, — мой голос все еще был чужим, но я постаралась сделать его мягче. — Я не плачу. Просто… задумалась. Ты замерз, иди в дом.
Я подошла и осторожно взяла его за плечи, направляя обратно в промозглую комнату. Его тельце под моими пальцами было таким хрупким, костлявым. Он дрожал.
— Ты голоден? — спросила я, и вопрос вырвался сам собой. Первый, самый главный инстинкт. Накормить ребенка.
Мальчик молча кивнул, не поднимая глаз. Он шмыгнул носом.
— Да, мама. Очень.
Я оглядела пустую комнату. Пустой стол. Холодный очаг. И этого маленького, голодного мальчика.
Отчаяние, которое до этого было абстрактным ужасом, обрело конкретную, осязаемую форму. Форму пустого живота этого ребенка.
В голове звенело. Воспоминания путались, накладываясь друг на друга. Но одно я знала точно. Я не могу просто сесть и умереть здесь от голода и тоски, как, видимо, сделала предыдущая хозяйка этого тела. Я не она. И я боролась за свое место под солнцем всю свою жизнь.
И теперь у меня есть ещë и голодный ребëнок.
— Хорошо, — я решительно выдохнула, пытаясь унять дрожь в голосе. — Сейчас я что-нибудь придумаю. Как… как тебя зовут?
Я осеклась, поняв, какую глупость спросила. Мать не может не знать имени своего сына.
Мальчик поднял на меня удивленные, полные слез глаза.
— Мама, ты что? Я же Тобиас. Ты забыла?
Его губы задрожали. Кажется, он сейчас расплачется.
— Нет, конечно, нет, Тоби, — я быстро присела перед ним на корточки, заглядывая ему в лицо. — Конечно, я не забыла. Просто… голова болит. Очень сильно.
Я коснулась своего виска, и это была чистая правда. Боль никуда не делась.
Он немного успокоился, поверив мне.
— Тебе плохо?
— Уже лучше, — соврала я, заставляя себя улыбнуться. Улыбка получилась кривой и жалкой. — Так, Тобиас. Нам нужно раздобыть еды. Посиди здесь тихонько, хорошо? Я сейчас вернусь.
Он кивнул, забился на одну из табуреток и обхватил колени руками. Маленький, одинокий комочек страха и надежды.