— С вашего участка — пять золотых монет в год. Срок уплаты истек месяц назад.
Пять золотых. Да у меня отродясь таких денег не было! Все, что у меня было — это три медные монеты, которые я заработала вчера и которые собиралась потратить на муку.
— Я… у меня сейчас нет таких денег, — пролепетала я, чувствуя, как краска стыда заливает щеки.
— Неудивительно, — он снова обвел двор презрительным взглядом. — Я слышал о вашем горе. Смерть мужа, долги… Лорд Элдрид — человек справедливый и милосердный. Он готов войти в ваше положение.
Его слова звучали сочувственно, но глаза оставались холодными и колючими.
— Спасибо, — прошептала я.
— Но милосердие не может быть бесконечным, — продолжил он тем же тоном. — Закон есть закон. Налог должен быть уплачен.
— Я заплачу! — поспешно сказала я. — Мне просто нужно немного времени. Я… я снова открываю пекарню. Я буду печь хлеб на продажу. Я смогу заработать.
При этих словах на его тонких губах появилась едва заметная, снисходительная усмешка. Он посмотрел на нашу полуразрушенную пекарню, из трубы которой уже не шел дым.
— Пекарню? — он хмыкнул. — Дитя мое, вы живете в мире грез. Чтобы пекарня приносила доход, нужны вложения, нужны клиенты. А у вас, простите за прямоту, нет ни того, ни другого.
Каждое его слово было как пощечина.
— Я справлюсь, — упрямо повторила я.
— Возможно, — он пожал плечами. — А возможно, и нет. И тогда нам придется… принять меры. Конфисковать имущество в счет уплаты долга.
Конфисковать. Выгнать на улицу. Отобрать землю. Слова того сборщика долгов эхом отозвались в моей голове. Так вот чем все могло закончиться.
Тобиас, который до этого молча стоял у двери, услышав угрозу в голосе мажордома, выбежал и вцепился в мою юбку, испуганно глядя на незнакомца.
Бартоломью перевел на него свой холодный взгляд.
— У вас сын. Вы должны думать о его будущем.
— Я и думаю! — мой голос дрогнул.
Он вздохнул, изображая вселенскую скорбь и терпение.
— Послушайте, вдова. Я дам вам отсрочку. Скажем, два месяца. Лорд Элдрид не одобрит, но я улажу это. Я скажу, что вы больны и немощны.
— Я не больна! — возразила я.
— Это неважно, — отмахнулся он. — Два месяца. Но я бы на вашем месте не питал напрасных надежд насчет этой… затеи с хлебом.
Он сделал шаг ближе, понизив голос до заговорщического шепота.
— Вам стоит поискать другую работу. Более… подходящую для молодой и, смею заметить, все еще миловидной вдовы. Место прачки в замковой кухне, например. Или, — он сделал многозначительную паузу, — может, вам стоит подумать о новом муже. Добрый муж всегда заплатит налоги за свою жену.
Это было сказано с такой насмешливой интонацией, что у меня внутри все похолодело. Он не просто давал совет. Он унижал меня. Намекал, что единственный способ для женщины выжить в этом мире — это найти себе хозяина. Или продать себя.
Злость, горячая, яростная, вытеснила страх и стыд. Как он смеет? Как он смеет так со мной разговаривать?
Я выпрямилась во весь свой небольшой рост, сжимая в объятиях дрожащего Тобиаса.
— Благодарю вас за отсрочку, мэтр Бартоломью, — я произнесла это ледяным тоном. — Я ценю милосердие вашего лорда.
Он удивленно приподнял бровь, не ожидая такой перемены в моем голосе.
— Но позвольте мне самой решать, как зарабатывать на жизнь, — продолжила я, глядя ему прямо в глаза. — И уверяю вас, через два месяца налог будет уплачен. До последней монеты.
Он на мгновение опешил от такой дерзости. Потом его лицо снова приняло снисходительное выражение.
— Как скажете, вдова. Как скажете. Надеюсь, ваш… оптимизм имеет под собой хоть какие-то основания. Мое дело — предупредить.
Он кивнул, скорее самому себе, чем мне, развернулся и, стараясь не запачкать свои начищенные сапоги в нашей дворовой грязи, зашагал к калитке.
— Два месяца, Элис! — бросил он через плечо. — Не больше!
Калитка скрипнула и захлопнулась.
Я осталась стоять посреди двора, крепко прижимая к себе сына. Меня трясло. Не от страха. От ярости.
Он думает, я слабая. Думает, я сдаюсь. Он думает, я буду искать себе покровителя! Этот наглец списал меня со счетов, как и все в этом городе.
Ну что ж. Тем хуже для них.
Я посмотрела на свою пекарню. На шов из свежей глины на печи. На свои руки, все еще перепачканные этой глиной. Нельзя терять надежды.
— Мама, он нас выгонит? — прошептал Тобиас, уткнувшись мне в живот.
— Нет, — я опустилась перед ним на колени, взяв его лицо в свои ладони. — Слышишь меня, Тоби? Никто. Нас. Не выгонит. Из нашего дома. Никогда.
Я посмотрела ему в глаза, и он увидел в них не страх, а стальную решимость.