А я… я стояла посреди этой убогой комнаты, в чужом теле, с чужим ребенком, без единой монеты и с единственной мыслью, бьющейся в голове, как набат:
Я должна его накормить!
Глава 2
«Я должна его накормить».
Эта мысль вытеснила все остальные. Панику, шок от перемещения в другое тело, страх перед неизвестным — все это отошло на второй план перед лицом простого, первобытного инстинкта. Передо мной сидел ребенок. Её… мой… наш сын. И он был голоден.
— Так, Тобиас, — я поднялась с корточек, стараясь говорить бодро, словно у меня был четкий план действий, а не звенящая пустота в голове. — Помоги мне. Где у нас… где мама обычно хранит деньги?
Я задала вопрос как можно более небрежно, будто просто забыла из-за головной боли. Тобиас посмотрел на меня с недоумением, которое быстро сменилось привычной для него, как я начала понимать, тоской.
— Деньги? — он пожал худенькими плечами. — В кошельке. Он в сундуке, мама. Но там… там же ничего нет. Ты сама вчера говорила.
Сердце ухнуло вниз. Вчера. Что было вчера? Что говорила и делала настоящая Элис перед тем, как… уйти? Но сейчас было не до рефлексии. Нужно было проверить.
— Все равно, давай посмотрим, — я подошла к темному сундуку в углу. — Может, я что-то упустила. Голова совсем не варит.
Тяжелая крышка поддалась со скрипом, от которого заложило уши. Внутри лежало несколько тряпок, которые, видимо, служили одеждой. Пара залатанных рубах, еще одна юбка, грубее и темнее той, что была на мне, и какая-то теплая накидка из свалявшейся шерсти. На дне, под всем этим барахлом, лежал маленький кожаный мешочек, затянутый шнурком.
Я вытащила его. Развязав узел, я вытряхнула содержимое себе на ладонь.
Ничего.
Абсолютно. Ни одной самой мелкой монетки. Только пыль и пара сухих крошек неизвестного происхождения.
— Я же говорил, — тихо сказал Тобиас за моей спиной.
Я сжала пустой кошелек в кулаке, до боли впиваясь ногтями в ладонь. Хорошо. План А провалился. Деньги — это роскошь. Нам нужна еда. Просто еда.
— Ладно, не беда, — я заставила себя развернуться к нему с ободряющей улыбкой. — Тогда приготовим что-нибудь из того, что есть. Где у нас мука? Овощи?
Я направилась к занавеске в другом углу комнаты, за которой, по логике, должна была находиться кладовка или что-то вроде того. Тобиас молча поплелся за мной.
За занавеской оказалась неглубокая ниша с несколькими полками. И зрелище, открывшееся мне, было еще более удручающим, чем пустой кошелек. На полках стояло несколько глиняных горшков. Я заглянула в первый — пусто. Во второй — пусто. В третьем, на самом дне, белела горстка муки. Может, с мою ладонь, не больше. Рядом в плетеной корзинке лежали две сморщенные луковицы и одна полусгнившая репа. На крюке висел пучок каких-то сушеных трав, источавших слабый пряный аромат.
Вот и все. Весь наш провиант.
В моей прошлой жизни, в моей пекарне, я бы выбросила такие продукты, не задумываясь. Сгнившую репу — в мусор. Муку, которая лежала в открытом горшке, — туда же. А здесь… здесь это было наше единственное достояние. Наш завтрак. Возможно, и обед с ужином.
Меня накрыла волна такого отчаяния, что захотелось сесть прямо на земляной пол и завыть. Это было не просто бедность. Это была нищета. Абсолютная, беспросветная, липкая, как грязь под ногами. Элис не просто умерла от горя. Она умирала от голода. И тащила за собой в могилу собственного сына.
— Мама? — голос Тобиаса вырвал меня из оцепенения. Он теребил край моей юбки. — Мы сможем что-то приготовить?
Я посмотрела в его огромные, полные надежды глаза. И злость вытеснила отчаяние. Злость на судьбу, на этот мир, на слабость той женщины, чье тело я заняла. Как можно было сдаться, когда рядом был он?
— Конечно, сможем, — отрезала я. — Мы приготовим самую вкусную похлебку на свете. А ну-ка, будь моим помощником. Принеси тот большой котелок, что у очага.
Видя мою внезапную решительность, Тобиас оживился. Он с готовностью бросился к очагу и с кряхтением потащил ко мне чугунный котелок, закопченный до черноты.
— Отлично. Теперь нужна вода.
— Из бочки? — спросил он.
Я вспомнила мутную воду с листьями, в которой видела свое новое лицо. Пить это? Готовить из этого? Меня передернуло.
— А есть другая? Из колодца?
— Колодец на площади, мама. Это далеко. И ведра тяжелые. Мы всегда берем из бочки.
Всегда. Это простое слово резануло по ушам. Значит, они всегда пили эту гадость. Боги, неудивительно, что Элис заболела.
— Хорошо. Тогда неси из бочки, — сдалась я. Другого выхода не было. — Только постарайся зачерпнуть почище, без листьев.