Во дворе, я помню, стоял сарай с трубой. Похожий на… пекарню?
Мысль была слабой, как та первая искра, что высек Тобиас. Но я знала — если правильно на нее подуть, из нее может разгореться пламя. Пламя, которое согреет этот дом и накормит моего нового сына.
Я должна была это проверить. Немедленно.
Глава 3
Тобиас выскреб ложкой свою вторую миску дочиста, так, что глиняное донышко заблестело во влажных отсветах огня. Он откинулся на спинку стула с таким довольным вздохом, словно только что откушал на королевском пиру. Его щеки слегка порозовели, а в глазах, еще недавно полных тревоги, появился сонный, сытый блеск.
— Спасибо, мама, — повторил он уже тише, борясь с зевотой.
Я смотрела на него, и внутри меня что-то защемило. Эта простая, искренняя благодарность за миску пустой похлебки была одновременно и самым горьким упреком, и самой сильной мотивацией. Я не могла, просто не имела права его подвести.
Мой взгляд снова метнулся к окну, за которым виднелся силуэт того самого сарая с трубой. Пекарня. Мысль, до этого бывшая лишь смутным предположением, теперь превратилась в навязчивую идею. В единственную ниточку, за которую можно было уцепиться.
— Тоби, — я наклонилась к нему, понизив голос, словно собиралась сообщить великую тайну. — Ты ведь помнишь… ту пристройку во дворе? Где… где папа работал?
При упоминании отца его лицо на мгновение омрачилось, но тут же сменилось детским любопытством.
— Пекарню? Конечно, помню.
— Я хочу сходить туда. Посмотреть. Ты пойдешь со мной?
Он тут же встрепенулся, сонливость как рукой сняло.
— Пойдем! — он спрыгнул с табуретки. — Там папины инструменты! И большая печь! Мы давно там не были.
«Мы». То есть Элис. Она забросила все после смерти мужа. Закрылась в своем горе, заколотила досками не только дверь в пекарню, но и дверь в собственную жизнь.
— Тогда одевайся теплее, — скомандовала я, поднимаясь. — Накинь ту шерстяную накидку из сундука. На улице холодно.
Пока он возился, я нашла себе нечто вроде грубых башмаков, набитых изнутри соломой для тепла. Ощущения были странными, но это лучше, чем идти босиком по холодной, влажной земле.
Мы вышли из дома. Ветер тут же растрепал волосы, заставив поежиться. Небо было низким, свинцовым, готовым в любой момент пролиться холодным дождем. Двор выглядел еще более убогим при дневном свете: грязь, лужи, покосившийся забор. А в центре всего этого — приземистое строение из камня и дерева с высокой, закопченной трубой. Последняя надежда.
Я подошла к тяжелой деревянной двери. На ней висел ржавый засов. Когда я потянулась, чтобы его отодвинуть зрение поплыло. Звуки ветра стихли, и я провалилась снова в темноту воспоминаний…
Солнечный день. Такой яркий, что приходится щуриться. Воздух пахнет свежей стружкой и полевыми цветами. У этой самой двери стоит высокий, широкоплечий мужчина. Его русые волосы выгорели на солнце, а в уголках голубых глаз собрались смешливые морщинки. Он сильный, его руки в мозолях, но они такие нежные, когда он касается моей щеки. Роланд. Мой муж.
— Ну что, Элис, — говорит он, с теплой хрипотцой, — скоро закончу. И тогда наша печь будет гудеть, а запах свежего хлеба разнесется по всей улице. Мы с тобой заживем! Тобиас будет есть самые сладкие булочки в Остервике.
Он смеется, и я смеюсь вместе с ним, прижимаясь к его сильному плечу. Я чувствую себя в безопасности. Я чувствую себя счастливой. Впереди — целая жизнь…
— Мама! Мама, что с тобой?
Резкий, испуганный голос Тобиаса выдернул меня из чужого прошлого. Я моргнула, сбрасывая наваждение. Я стояла, вцепившись в дверь, а по щекам текли слезы. Не мои слезы. Слезы Элис. Память ее тела о счастье, которое было так безжалостно отнято.
— Мама, тебе опять плохо? — Тобиас дергал меня за юбку, в его глазах стоял неподдельный ужас. — У тебя снова болит голова?
Я поспешно вытерла слезы тыльной стороной ладони.
— Все хорошо, милый. Просто… просто вспомнила кое-что, — я сглотнула ком в горле. — Все в порядке. Давай откроем.
Я собрала всю свою волю в кулак и с силой потянула засов. Он поддался с оглушительным скрежетом. Дверь нехотя отворилась, впуская нас в полумрак.
Внутри пахло остывшей золой, сыростью и… забвением. Помещение было небольшим. В центре возвышалась огромная, занимавшая почти половину пространства, печь. Когда-то она, должно быть, была сердцем этого места, но сейчас выглядела мертвой и холодной. Вдоль стен стояли столы, покрытые толстым слоем пыли и паутины. В углу валялись какие-то мешки, очевидно, пустые.