А потом к корзине робко подошел тот самый мальчишка, который когда-то продавал хворост на рынке. Он был еще более худым и оборванным, чем я его помнила. Он долго смотрел на выпечку, озирался по сторонам, словно боялся, что его сейчас ударят.
— Бери, — сказала я, выйдя на крыльцо. — Это для вас.
Он вздрогнул, схватил одну булочку и тут же бросился наутек, словно украл ее.
Но он был первым. Через несколько минут к корзине подошла сгорбленная старушка, которую я часто видела просящей милостыню у церкви. Она перекрестилась, взяла кусок пирога и, кланяясь, прошамкала:
— Да благословят вас боги, добрая госпожа.
К концу часа корзина была пуста.
Мы повторяли это каждый день. И постепенно люди привыкли. Они перестали бояться. Каждый вечер у дверей нашей пекарни выстраивалась небольшая, тихая очередь. Это были не попрошайки-профессионалы. Это были те, кому действительно было тяжело: вдовы с детьми, старики, которым не помогали родные, калеки, неспособные работать.
Они никогда не шумели. Не требовали. Они молча ждали, и когда мы выносили корзину, так же молча, по очереди, брали себе по одному куску хлеба или пирога. И в их глазах была такая безмерная, тихая благодарность, которая стоила дороже всех золотых крон.
— Знаешь, а ты была права, — сказал мне как-то Лукас, когда мы наблюдали за этой сценой из окна.
— В чем?
— Это не убытки, — он покачал головой. — Когда я смотрю на них… я вспоминаю себя. И мне… мне становится хорошо от того, что мы это делаем.
Моя команда меня поняла. Для них это тоже стало важным. Они стали специально откладывать в корзину самые красивые, самые румяные булочки.
Конечно, не всем это нравилось.
— Ты совсем с ума сошла, Элис! — ворчала фрау Марта, когда встретила меня на рынке. — Ты прикармливаешь этих бездельников! Они из-за тебя совсем работать перестанут!
— Доброго дня, фрау Марта, — я вежливо улыбнулась. — А вы не думали, что если бы вы пекли повкуснее, у вас бы тоже оставались излишки, которыми можно было бы поделиться?
Она побагровела и, не найдя, что ответить, пошла прочь.
Слухи о нашей «благотворительной корзине» разнеслись по городу так же быстро, как и слава о нашей выпечке. Но на этот раз это были другие слухи. Не о колдовстве, а о доброте. Люди стали относиться к нам не просто как к модным пекарям, а с уважением.
Однажды вечером, когда мы уже собирались закрываться, в пекарню вошел Элдрид. Это было необычно, он никогда не приходил так поздно.
— Я не за выпечкой, — сказал он, увидев мой вопросительный взгляд. — Я видел вашу… очередь.
Он подошел к окну и посмотрел на нескольких человек, которые как раз разбирали остатки из корзины.
— Мой управляющий говорит, что вы поощряете попрошайничество, — сказал он, не оборачиваясь.
Мое сердце сжалось. Неужели он тоже против?
— А вы как считаете, милорд? — осторожно спросила я.
Он долго молчал, глядя на улицу.
— Я считаю, — наконец сказал он, повернувшись ко мне, — что вы делаете то, что должны были бы делать я и городской совет. Вы кормите тех, о ком мы забываем.
Он посмотрел на меня своим долгим, пронзительным взглядом.
— Вы не только хороший пекарь, Элис. У вас доброе сердце. Это редкое сочетание.
Он кивнул мне и вышел.
Я не знала, отворачивается ли удача, если не делиться. Но я точно знала одно. Когда ты отдаешь, ты получаешь взамен нечто гораздо большее, чем деньги. Ты получаешь самоуважение. И тепло. То самое тепло, которое согревало меня холодными вечерами и давало силы идти дальше. Я помнила свое голодное начало. И теперь я делала все, чтобы никто другой в этом городе не прошел через то же самое. И это делало меня по-настоящему богатой.
Глава 29
Я вдруг поняла, что могу влиять не только на вкусы горожан. Я могу менять их жизнь. Понемногу. Маленькими шагами.
Все началось с рынка. Я по-прежнему ходила туда каждый день за самыми свежими продуктами и каждый раз морщилась. Грязь, мухи, снующие над открытыми лотками с мясом и сыром, сомнительного вида вода в ведрах, которой торговцы споласкивали руки. Я так привыкла к этому, что перестала замечать. Но теперь, когда у меня были деньги и влияние, я смотрела на это другими глазами.
— Маргрет, доброго дня, — как-то раз сказала я молочнице, у которой всегда покупала масло. — А почему вы не накроете ваше масло чистой тканью? Мухи же садятся.
Она посмотрела на меня с удивлением.
— Зачем, Элис? Они всегда садились. Кому они мешают?
— Мне мешают, — твердо сказала я. — И другим вашим покупателям, я уверена, тоже. Мухи переносят заразу.