Тобиас юркнул внутрь и тут же подбежал к одному из столов.
— Смотри, мама! Это папина лопата! — он с трудом поднял длинную деревянную лопату для посадки хлеба в печь. Она была почти вдвое выше него. — Он обещал научить меня, когда я подрасту.
Я подошла ближе. На ручке лопаты была вырезана кривоватая, но сделанная с любовью буква «Т». Для Тобиаса.
И снова удар. Новый обрывок воспоминаний, на этот раз темный и страшный.
Стук в дверь. Не такой, как стучал Роланд — уверенный и родной. Этот был резким, требовательным. На пороге стоял стражник. Его лицо было суровым и безразличным. «Вдова Роланда-дровосека?» — спрашивает он, даже не глядя мне в глаза.
Я киваю, и сердце сжимается от ледяного предчувствия.
— Несчастный случай на лесозаготовках. Дерево… Соболезную.
И все. Мир рушится. Звуки пропадают, краски блекнут. Остается только оглушающая пустота и одно слово, которое бьется в голове: «Нет. Нет. Нет».
А потом — другое воспоминание, еще более унизительное.
Тот же порог. Но теперь на нем стоит другой человек — приземистый, с цепкими глазками, сборщик долгов от торговца, у которого Роланд брал в долг на постройку этой самой пекарни. Он размахивает перед моим лицом долговой распиской.
— Муж твой умер, вдова, а долг остался. Пять золотых крон. Срок вышел. Где деньги?
— У меня нет денег, — шепчу я, опустив глаза. — Роланд… он только…
— Меня это не волнует! — рявкает он. — Нет денег — отдавай имущество. Пекарню я заберу. И дом тоже. Даю тебе месяц. Не вернешь долг — вылетишь на улицу вместе со своим щенком!
Он уходит, а я стою, парализованная ужасом и стыдом. Пять золотых крон. Это целое состояние. У меня нет и медной монеты. Я в ловушке. Выхода нет.
Я пошатнулась и схватилась за край стола, чтобы не упасть. Пыль взметнулась в воздух, забивая нос. Так вот оно что. Не просто горе. Не просто нищета. Еще и долги. Роланд хотел построить для них будущее, но его смерть превратила мечту в долговую яму.
А Элис… она просто не выдержала. Сначала смерть любимого мужа. Потом угроза потерять все, остаться на улице с ребенком на руках. Голод. Холод. Болезнь. Она не боролась. Она просто… позволила горю и отчаянию сожрать себя. Медленно угасала день за днем, пока окончательно не погасла.
Я посмотрела на Тобиаса. Он все еще возился с тяжелой лопатой, пытаясь изобразить, как его отец сажает хлеб в печь. Он был так поглощен этим, что не заметил моего состояния. Он был здесь, в этой заброшенной, холодной пекарне, и вспоминал своего отца. А его мать в это время умирала в нескольких шагах отсюда, в холодной постели.
Нет.
Я выпрямилась, сжав кулаки.
Я не знаю, почему мне дали этот шанс. Может, это какая-то вселенская ошибка. Может, это чья-то злая шутка. Но я здесь. Я жива. И я не позволю этому мальчику разделить судьбу своей матери.
Она сдалась. Она позволила горю победить. Она выбрала смерть.
А я выбираю жизнь.
Я пережила автокатастрофу, которая должна была превратить меня в лепешку. Я очнулась в чужом теле, в чужом мире, похожем на кошмарный сон. Но я все еще здесь. Дышу. Думаю. Чувствую. И я не собираюсь сдаваться из-за какого-то средневекового коллектора и отсутствия еды!
— Тоби, — мой голос прозвучал твердо и уверенно. Я сама удивилась его силе.
Он обернулся, удивленно глядя на меня.
— Поставь лопату. Иди сюда.
Он послушно прислонил лопату к стене и подошел ко мне. Я опустилась перед ним на колени, взяв его маленькие, холодные руки в свои.
— Слушай меня внимательно, — я заглянула ему прямо в глаза. — Все будет хорошо. Ты меня слышишь?
Он неуверенно кивнул.
— Я знаю, что нам было очень тяжело, — продолжала я, подбирая слова. — И мама… мама была очень слаба. Но это закончилось. Прямо сейчас.
Я обвела рукой пыльное, заброшенное помещение.
— Мы вернем это место к жизни. Эта печь снова будет горячей. И мы с тобой будем печь самый вкусный хлеб в Остервике. Такой, каким гордился бы твой отец.
На его лице отразилась целая гамма чувств: недоверие, удивление и, наконец, крошечный, робкий росток надежды.
— Правда? — прошептал он. — Ты сможешь, мама?
— Я смогу, — сказала я без тени сомнения. — Нет. Мы сможем. Вместе. Ты будешь моим главным помощником. Согласен?
Его глаза вспыхнули. Он забыл про горе, про голод, про страх. Передо мной был просто маленький мальчик, которому пообещали приключение.