Туман за окном выглядел ленивым. Он, как и я, явно не был готов к началу нового дня. Печь дышала ровно, чайник пел под нос. В комнате пахло хмелем, жареным хлебом и очень слабой надеждой. Возможно, даже с корицей.
Я потянулась, почесала пятку и заглянула в кладовку.
Кофе всё ещё отсутствовал. Даже обиженная баночка не мурчала.
— Ладно, — сказала я. — Сегодня день чая и смирения.
Вернувшись к столу, я заметила, что чашка, из которой пил вчерашний гость, блестит иначе. Как будто её отполировали изнутри. Или как будто она… светилась. Совсем чуть-чуть. Только если смотреть под углом и недосыпом.
Я протёрла её тряпкой. Эффект не исчез.
— Новинка от мира абсурда: посуда с аурой, — пробормотала я. — Следующая будет миска, которую нельзя мыть, потому что она обижается.
В этот момент из-под лавки выползла лиса. С явным недовольством.
— У тебя пахнет мужчиной.
— У меня пахнет печкой и чаем.
— И мужчиной. Высоким, опасным и недоваренным.
— Серьёзно?
— У меня нюх. Я лиса. Я не путаю опасность с розмарином.
Она фыркнула, обошла стол кругом, подошла к чашке и уставилась на неё.
Потом села.
Потом снова уставилась.
— Эта штука его запомнила.
— Она теперь член семьи?
— Ну, если ты оставишь её на подоконнике — вполне возможно.
— Отлично. Чашка с паспортом. Осталось только завести чайник с характером.
Лиса промолчала. Подозрительно.
Я вздохнула и направилась к двери.
Открыла её.
Снаружи — всё тот же туман. Но теперь в нём было слышно звуки.
Не шаги. Не птиц.
Скорее — скрежет. Далёкий, будто кто-то точил нож о небо.
Я закрыла дверь. Медленно.
Повернулась — и тут заметила на стене над печкой свежую царапину.
Небольшую. Почти незаметную.
Но её не было вчера.
На деревянной доске появилось слово:
"Скоро."
Я посмотрела на лису.
Лиса посмотрела на меня.
Мы синхронно пошли пить чай.
— А пирог будет? — спросила она.
— Обязательно, — сказала я. — Если, конечно, меня не съедят раньше.
Глава 3. Письма не для нас
День шёл криво.
Хлеб не поднялся — не из-за дрожжей, а, кажется, из-за настроения. Кладовка выдала мне три вида пижмы, но отказалась делиться мукой. Лиса заявила, что у неё "нелапный день" и ушла к себе в угол — рычать на собственный хвост.
Печь тихо гудела, как бабушка, которая не вмешивается, но всё видит.
А на стене над ней всё ещё оставалась царапина.
"Скоро."
Я пыталась не смотреть. Это срабатывало... секунд тридцать.
А потом я снова смотрела.
Потому что всё остальное уже было слишком привычным, и только эта надпись — нет.
Когда дверь скрипнула, я подумала, что это лиса вернулась. Или ветер. Или ещё что-то, что не потребует от меня социальной активности.
Но ошиблась.
На пороге стоял человек.
Примерно.
На первый взгляд — высокий, в плаще цвета пыли. Лицо загорелое, глаза уставшие. На ногах — ботинки с чужими шнурками. Через плечо — огромная сумка, из которой торчали конверты, карты и что-то, что выглядело как засохшая лаванда.
Он уставился на меня с таким выражением, будто не ожидал, что я существую.
— О, — сказал он. — Это вы?
— Возможно, — ответила я. — А вы кто?
Он снял шляпу, из-под которой посыпались песчинки.
— Я почтальон. Междумирный. Временный. По совместительству — вестник.
— А по основному месту работы?
— Устал.
Он вошёл сам, поставил сумку у двери. Из неё сразу вывалился свёрток с подписью "Не трогать. Взрывоопасно. Или грустно."
Я присела за стол. Он — напротив.
Печь слегка приподняла пламя, как будто заинтересовалась.
— У меня для вас нет письма, — сообщил он.
— Прекрасно. Я как раз не люблю сюрпризы.
— Но оно должно было быть.
— Ага. Знакомо. Мне тоже много чего "должно было быть".
Он кивнул, не смеясь.
Потом полез в сумку, достал оттуда перо, бумагу, банку с чернилами, поставил всё на стол и уставился на меня.
— Напишите.
— Что?
— Себе. То, что вы бы хотели услышать. Раньше. Или потом. Когда забудете.
Я моргнула.
— Это терапия такая?
— Это инструкция. Письма в этом месте работают в обе стороны. Иногда вперёд. Иногда назад. Иногда вбок.
Я взяла перо. Оно оказалось тяжёлым. И почему-то тёплым.
На бумаге проступили слова:
"Ты ещё не выбрана. Но уже на пути."
Я резко отложила его.
Почтальон смотрел на меня спокойно. Как человек, который видел вещи и похуже.
— Кто это написал?
— Вы. Завтра. Или много лет назад. Тут сложно с хронологией.