Тяжёлый вздох вырвался из её груди. Никаких ответов. Только ещё больше вопросов, на которые ей совершенно не хотелось искать ответы.
Она открыла глаза и снова посмотрела на дневник. Она не станет убирать его обратно в ящик. Пусть лежит. Как памятник странной, чудаковатой родственнице, которая до седых волос продолжала верить в сказки. Она протянула руку и провела пальцем по обложке, по слепому тиснению совы.
И в этот миг, в косых лучах заката, ей на мгновение показалось, что мудрые слепые глаза птицы смотрят на неё в упор. И в этом воображаемом взгляде мешались и тихая насмешка над её городской глухотой, и безграничное, всепрощающее сочувствие.
Агата резко отдёрнула руку. Хватит. Хватит с неё тайн, шёпотов и говорящих книг. Завтра. Завтра она пойдёт в город. Найдёт магазин, почту, людей. Нормальных людей. И попробует найти нормальные, человеческие рецепты. Этот дом и его причуды начинали её утомлять.
Глава 6
Утро пришло ясное, холодное и оглушительно реальное. Ночные тени, полные шёпотов, растворились без следа, а дневник с его рецептами из лунного света и паутины лежал на столике просто куском старой кожи и бумаги. Сегодня Агата проснулась с отчётливым, почти физическим голодом. Но не по еде. Она жаждала реальности. Ей были необходимы правила, параграфы, печати, входящие и исходящие номера — всё то, из чего состоял её прошлый мир и что могло стать противоядием от той вкрадчивой, иррациональной чепухи, которая начала просачиваться в трещины её мировоззрения.
Она должна была заявить о себе. Зарегистрировать права, узнать о налогах, понять, какие разрешения нужны, чтобы продавать хотя бы простой хлеб, а не «пирожки для поиска котят».
Из своего скудного гардероба она выбрала самую строгую, самую «городскую» одежду: тёмные, прямые джинсы, серый свитер с высоким горлом и плотные ботинки. Это была её броня. Сжав в кармане папку с документами от нотариуса, она вышла из пекарни, решительно притворив за собой дверь, и направилась к центру города.
Впервые она шла по этим улочкам неспешно, вглядываясь. И город, до этого бывший лишь декорацией, начал оживать, показывать своё лицо. Он был скроен не по линейке. Улицы изгибались, как русла высохших рек, огибая огромные валуны, вросшие в землю, или особенно старые, раскидистые деревья. Дома, сложенные из того же серого камня, что и утёс на горизонте, казались не построенными, а выросшими прямо из земли. За низкими каменными заборами виднелись аккуратные, ещё чёрные после зимы грядки, где уже проклёвывались первые зелёные побеги.
И люди. Они были повсюду, но не на улицах. Они были в окнах, в дверях, за заборами. Вот седая старушка в пуховом платке, поливающая из лейки раннюю герань, замерла и проводила Агату долгим, немигающим взглядом, в котором не было враждебности, только бездонное, всепоглощающее любопытство. Вот двое мужиков в телогрейках, чинивших прохудившуюся крышу сарая, вдруг замолчали на полуслове, когда она проходила мимо, и стук их молотков возобновился лишь тогда, когда она завернула за угол.
Она чувствовала их взгляды на своей спине — сотни невидимых, но ощутимых касаний. Она была здесь чужой. Инородным телом, вторгшимся в замкнутую, отлаженную экосистему.
Наконец, кривая улочка вывела её на центральную площадь. И здесь, среди живописного, органичного хаоса старых домов, стояло оно. Здание городской управы. Оно было единственным, у кого были прямые углы. Двухэтажная коробка из гладко отёсанного серого камня, с ровными, как солдатский строй, рядами окон. Над плоской крышей на тощем флагштоке уныло повис выцветший триколор. Здание не подавляло своей мощью, но от него веяло холодом казённой незыблемости. Это был оплот порядка, циркуляров и инструкций.
Это была та самая реальность, которую она искала. Агата сделала глубокий вдох, расправила плечи и пошла через площадь к его тяжёлой дубовой двери.
***
Запах внутри здания был таким же безликим, как и оно само. Смесь старой, высыхающей масляной краски, которой десятилетиями покрывали стены, пыльных бумаг и чего-то неуловимо-канцелярского, возможно, запаха чернил для печатей. Воздух был неподвижным и прохладным. Скрипнув дверью, Агата оказалась в небольшом холле, который служил приёмной.
Первое, что бросалось в глаза — это стол. Огромный, из тёмного лакированного дерева, отполированный до такого блеска, что в нём мутно отражалась единственная лампочка на потолке. Стол был алтарём порядка. На нём идеальными, выверенными по линейке стопками лежали папки. Телефон с дисковым набором стоял точно по центру. Даже лоток для ручек казался произведением искусства перфекциониста.