А за этим столом, словно его неотъемлемая часть, сидела женщина. Трудно было определить её возраст — где-то между сорока и вечностью. Её седеющие волосы были уложены в высокую, сложную причёску, похожую на башню или осиное гнездо, намертво залитую лаком. Тонкие, поджатые губы были единственной живой линией на её строгом, неподвижном лице.
Агата подошла к столу. Женщина не подняла головы, продолжая что-то выписывать в лежавший перед ней журнал. Её ручка скользила по бумаге с тихим, уверенным скрипом.
«Здравствуйте, — сказала Агата, стараясь, чтобы её голос звучал спокойно. — Я хотела бы видеть мэра».
Женщина не удостоила её взглядом.
«Василий Петрович занят, — отрезала она, её голос был таким же сухим и безэмоциональным, как скрип её пера. — У вас назначено?»
«Нет, у меня не назначено. Я по личному, но очень важному вопросу. Я новая владелица пекарни „Совиный коготь“».
Последние слова подействовали, как заклинание. Ручка замерла на полуслове. Женщина медленно, очень медленно подняла голову. Её глаза, маленькие и бесцветные, как два кусочка мутного стекла, впились в Агату. Это был не просто взгляд, а сканирование. Она окинула её с ног до головы, оценивая джинсы, свитер, растрёпанные после прогулки волосы, и в глубине её зрачков мелькнуло что-то похожее на холодное удовлетворение. Словно она увидела именно то, что и ожидала увидеть.
«А-а-а, — протянула она, и в этом звуке не было ни удивления, ни радости. — Наследница».
Она снова опустила глаза к своему журналу.
«Подождите».
Это было не предложение, а приказ. Агата отошла и села на один из жёстких деревянных стульев, стоявших у стены. Время потекло. Вязкое, густое, как смола. Женщина за столом демонстративно перекладывала бумаги, звонила по телефону, обсуждая с кем-то поставку скрепок, делала записи в своём журнале. Она не смотрела в сторону Агаты, но та чувствовала её присутствие каждой клеткой. Это было классическое бюрократическое оружие — ожидание. Оружие, которое выматывало, унижало и заставляло просителя чувствовать себя ничтожным.
Агата смотрела на информационный стенд на стене. Выцветшие фотографии передовиков производства времён застоя. План развития города, утверждённый лет десять назад, с нарисованными на нём зданиями, которые так и не были построены. Её утренняя решимость начала таять, уступая место знакомому, липкому раздражению.
***
Дверь в кабинет открылась беззвучно, словно приглашая её в другой, более важный мир. Пространство внутри было вдвое больше приёмной, и воздух здесь пах иначе — к казённой краске примешивался дорогой табак и слабый аромат заварного кофе. Тяжёлые, пыльные портьеры вишнёвого бархата были плотно задёрнуты, отсекая комнату от солнечного света и живого мира за окном. Единственным источником света была массивная лампа с зелёным стеклянным абажуром на столе.
Стол был настоящей крепостью. Дубовый, огромный, он занимал центр кабинета и служил непреодолимым барьером между хозяином и просителем. За ним, в глубоком кожаном кресле, которое тихо скрипнуло под его весом, сидел мэр.
Василий Петрович Орлов был грузным мужчиной лет пятидесяти, с лицом, которое, казалось, навсегда застыло в выражении смертельной усталости. Глубокие складки залегли у рта, под глазами висели тёмные мешки. Но сами глаза, маленькие и светлые, были живыми. Они смотрели на Агату остро, цепко, без всякого сочувствия — так смотрят на инструмент, прикидывая, на что он годен. Он не улыбнулся и не встал. Лишь неопределённо махнул рукой в сторону стула для посетителей.
«Слушаю вас», — его голос был низким и ровным, лишённым всяких эмоций.
Агата села на краешек стула, спина была идеально прямой. Она положила на край стола свою папку.
«Василий Петрович, меня зовут Агата Воронова. Я — наследница Эльмиры Вороновой. Вот документы о вступлении в право собственности на пекарню „Совиный коготь“. Я намерена возобновить её деятельность».
Она говорила чётко, стараясь вложить в голос металл, который так ценили в её прошлой жизни. Она говорила на его языке — языке документов и намерений.
Орлов даже не взглянул на бумаги. Он лишь лениво постучал по ним коротким толстым пальцем. Затем он тяжело вздохнул — так вздыхает человек, которого в сотый раз отвлекли от важных дел какой-то глупостью.
«Милочка... — начал он и тут же поправился, хотя в этой „ошибке“ было больше яда, чем в любом оскорблении. — Агата, простите. Вы — человек городской, вы многого не понимаете. Эта, как вы выражаетесь, пекарня — просто рухлядь. Старая развалина. Она портит весь вид улицы. К тому же, уж так вышло, стоит на очень... интересном для города участке земли».