«Но это же историческое здание! — возразила Агата, чувствуя, как её деловой тон даёт трещину. — Это наследие...»
«Наследие — это очень хорошо. В музее, — прервал её мэр с первым проблеском раздражения в голосе. — А живому, настоящему городу нужно развитие. Нужны инвестиции. Рабочие места. Понимаете? У нас есть серьёзные люди, инвесторы, которые интересуются этим районом. Мы планируем построить там современный туристический комплекс. С красивой гостиницей, удобной парковкой. Всё как положено. Цивилизованно. И, поймите меня правильно, старая развалюха с какой-то совой на вывеске этому всему очень мешает».
Он не повышал голоса. Он говорил с ней так, словно объяснял неразумному ребёнку, почему нельзя играть со спичками. Его слова были холодными, гладкими и абсолютно непробиваемыми.
«Поэтому, — продолжил он, чуть подавшись вперёд, — у меня к вам есть разумное предложение. Чтобы вы, так сказать, не мучились с этими руинами, муниципалитет готов выкупить у вас этот участок. По кадастровой стоимости, разумеется. Получите свои деньги, вернётесь в свой город. И все будут довольны».
Он откинулся на спинку кресла и встал, давая понять, что аудиенция окончена. Разговор, с его точки зрения, был исчерпан. Он посмотрел на Агату сверху вниз, и в его усталых глазах не было ничего, кроме холодного, безразличного расчёта.
«Подумайте над моим предложением. Это самый правильный выход для всех».
Агата молча поднялась, забрала со стола свои никому не нужные документы и вышла из кабинета. Она шла по гулкому коридору, мимо ледяной королевы-секретарши, вышла на крыльцо, залитое солнцем. Она шла за реальностью — и она её получила. Жёсткую, неумолимую, пахнущую деньгами и пылью будущих строек. Её маленькая, странная, полная шёпотов пекарня была не просто заброшенным домом.
Она была досадной помехой на пути прогресса. И теперь у неё появился враг. Вполне реальный, а не выдуманный ночными страхами.
Глава 7
Дверь за её спиной захлопнулась с таким грохотом, что с потолочных балок посыпалась седая пыльная труха. Она влетела в тишину пекарни, как камень, брошенный в сонное болото, поднимая волны и муть. Она не была напугана. Она не была растеряна. Она была в ярости.
Это была холодная, чистая, звенящая ярость, которую она не испытывала с тех пор, как ушла из офиса. Слова мэра, сказанные с отеческой снисходительностью, впились в её память, как ядовитые занозы. «Развалина». «Портит вид». «Чтобы вы не мучились с этими руинами». Каждое слово было пощёчиной. Каждое слово было унижением.
И всё её существо, привыкшее к борьбе в бетонных джунглях, взбунтовалось. Упрямство, которое помогло ей выжить в мире KPI и дедлайнов, вспыхнуло с новой силой. Я вам покажу «развалину». Я вам покажу «мучения».
Ей нужно было что-то сделать. Немедленно. Что-то настоящее, неопровержимое. И решение пришло само собой, как удар молнии. Растопить печь.
Это будет её ответ Орлову. Её декларация о правах. Её акт вступления во владение. Если она зажжёт огонь в этом холодном каменном сердце, значит, дом жив. Значит, это её дом. И она — его хозяйка.
Энергия, порождённая гневом, затопила её. Она бросилась на задний двор, который до этого видела лишь мельком. Продравшись сквозь заросли крапивы в человеческий рост, она увидела его — старый, вросший в землю дровяной сарай. Его дверь висела на одной ржавой петле и поддалась не сразу, издав долгий, мучительный стон, похожий на крик потревоженного призрака.
Внутри было темно и сухо. Пахло густо, упоительно — старой смолой, прелой листвой и самим временем. И вдоль дальней стены она увидела её. Огромную, сложенную с почти геометрической точностью поленницу. Дрова были старыми, серебристыми от времени, но когда Агата постучала по одному полену костяшкой пальца, оно издало чистый, звонкий звук. Идеальное топливо, ждавшее своего часа, может быть, десятилетия.
Это был хороший знак. Вселенная была на её стороне.
Она с жадностью начала набирать охапку. Гладкие, шершавые поленья были тяжёлыми, настоящими. Она прижала их к груди, как величайшую драгоценность, и понесла в пекарню. Как первую связку хвороста для священного костра, который должен был отогнать тьму.
***
Она стояла перед тёмным зевом печи, как жрица перед холодным алтарём. Решимость горела в ней ярче любого огня. Она действовала методично, почти священнодействуя, вспоминая движения бабушкиных рук из далёкого детства.