Она безвольно провела языком по пересохшим губам. И ощутила его. Резкий, горький, ни с чем не сравнимый вкус золы и пепла.
Это был вкус её поражения.
Агата съёжилась, обхватив колени руками, и прислонилась спиной к огромному, холодному, равнодушному боку печи. Камень был ледяным, и этот холод, казалось, проникал сквозь одежду, сквозь кожу, прямо в её кости, вымораживая последние остатки надежды.
Она была одна. В чужом, враждебном доме, который не хотел её принимать. В городе, который хотел от неё избавиться.
И впервые с того момента, как она сошла с поезда на маленькой станции «Утёс», она почувствовала не просто страх или растерянность.
Она почувствовала настоящее, чёрное, беспросветное отчаяние.
Глава 8
Она проснулась от холода. Он пробрался в неё за ночь, впитался в кости, и теперь тело, застывшее в неудобной позе на каменном полу, было словно чужим, деревянным. Первые, робкие, акварельно-серые лучи рассвета сочились сквозь мутные окна, безжалостно освещая поле вчерашней битвы.
Вокруг молчаливой печи был разбросан прах её надежд: обгоревшие клочки газет, похожие на чёрных, мёртвых бабочек; щепки, так и не ставшие огнём; поленья, лежавшие нетронутой, насмешливой грудой. Воздух был неподвижен и тяжёл, он всё ещё пах гарью и горьким разочарованием.
Внутри Агаты было так же тихо и холодно. Ярость, вчерашняя, звенящая, выгорела дотла. Отчаяние, острое и обжигающее, перегорело, оставив после себя лишь слой серого, безжизненного пепла в душе. Не было больше сил ни на слёзы, ни на гнев. Была только тупая, высасывающая все соки апатия.
Мысли, медленные и вязкие, текли в её голове без всяких эмоций. Орлов был прав. Всё кончено. Это была не паническая капитуляция, а холодная констатация факта. Я просто продам ему эту развалину и уеду. Куда-нибудь. Ошибка. Вся эта затея с самого начала была глупой, самонадеянной ошибкой.
С тихим стоном, больше от усилия, чем от боли, она поднялась на ноги. Каждый сустав протестовал. Она подошла к большой дубовой бочке, где скопилась дождевая вода. Наклонилась, чтобы умыться, и увидела в тёмной, неподвижной воде своё отражение.
На неё смотрела чумазая, осунувшаяся женщина с тёмными провалами глаз и спутанными, стоящими дыбом волосами. Незнакомка. Проигравшая. Агата зачерпнула пригоршню ледяной воды и плеснула в лицо, но лишь размазала сажу по щекам, превратив себя в трагического клоуна. Она опустила руки. Какой смысл? Даже на это простое действие не было сил. Она смотрела на своё отражение без жалости, без отвращения. Просто как на чужого, сломленного человека.
***
И в этой мёртвой, утренней тишине раздался стук.
Не громкий, не требовательный, не похожий на тот, с которым врываются в твою жизнь судебные приставы или представители власти. Три коротких, почти робких удара в парадную дверь. Тук. Тук-тук.
Агата замерла, превратившись в изваяние из сажи и пыли. Первая мысль, острая, как укол иглы: «От мэра». Прислали оценщика. Или юриста. Кого-то, кто пришёл добить раненого зверя. Она стиснула зубы. Она никого не хотела видеть. Особенно — людей. Она решила не двигаться, не дышать, слиться с тенями своей проигранной крепости. Пусть уходят.
Прошла минута. Тишина снова стала густой и вязкой. И снова — тук, тук-тук. Такой же деликатный, неуверенный. Этот стук не требовал. Он просил. Он был вопросом, а не приказом.
Именно эта его мягкость, это отсутствие всякой агрессии, заставили её шевельнуться. Против воли, сквозь толстый слой апатии, проклюнулась крошечная искорка любопытства. Кто мог стучать так в этом городе?
Она побрела к двери. Медленно, как привидение, волоча ноги по усыпанному пеплом полу. Её шаги не издавали звука. Она плыла сквозь своё поражение, мимо призраков-стульев под белыми саванами, мимо немого колокольчика над дверью. Она знала, как ужасно выглядит, и ей было всё равно. Подойдя к двери, она замерла, прислушиваясь к тишине снаружи. Ещё мгновение, и она бы просто осталась стоять так, невидимая, пока гость не отчаялся бы и не ушёл.
Но что-то — может, просто упрямство — заставило её поднять руку и отодвинуть тяжёлый засов.
***
Дверь она приоткрыла лишь на узкую, недоверчивую щель, готовая в любой момент захлопнуть её перед лицом непрошеного гостя. Утреннее солнце, стоявшее низко над лесом, ударило в глаза, ослепляя, и на мгновение она увидела лишь тёмный, высокий силуэт, вырезанный из чистого золота. В руке силуэт держал что-то, что ослепительно блестело — старый, видавший виды, но начищенный до зеркального блеска алюминиевый бидон.
Гость сделал шаг в сторону, выходя из слепящего света, и она смогла его разглядеть. Это был молодой мужчина, может быть, её ровесник. Лицо у него было простое, обветренное, из тех, что не запоминаются в толпе, но в памяти остаются добрые, чуть смущённые серые глаза под густыми, выгоревшими добела бровями. Одет он был в простую рабочую куртку и сапоги, а его большие, мозолистые руки, сжимавшие ручку бидона, были руками человека, который не боится труда.