«Здравствуйте... — начал он, и его голос был таким же, как он сам — немного неловким, но спокойным и основательным. — Простите, я... это пекарня „Совиный коготь“?»
«Закрыто», — выдохнула Агата. Голос был хриплым, чужим, полным сажи и отчаяния. Она начала было закрывать дверь.
«Подождите, пожалуйста!» — быстро, но мягко сказал он, и в его голосе не было и тени наглости. — «Я... я пастух, Лука. Эльмира Константиновна... она всегда брала у меня молоко. Самое первое, утреннее. Я вот по привычке и зашёл... Подумал, может, и вам пригодится».
Он произнёс её имя — Эльмира Константиновна — так просто и тепло, словно говорил о живом человеке, который просто вышел на минутку. И от этого простого упоминания что-то в ледяном панцире Агаты дрогнуло.
Она замерла, ошеломлённая, всё ещё держась за край двери. Она смотрела на его смущённую, почти виноватую улыбку и не знала, что сказать.
Лука, видя её замешательство и, должно быть, её ужасный вид, решил действовать. Он ловко снял с бидона крышку.
«Вот, смотрите. Только из-под коровы. Тёплое ещё».
Из бидона пахнуло. Пахнуло так, что у Агаты на мгновение закружилась голова. Пахнуло не просто молоком. Пахнуло летним лугом, клевером, парным теплом и самой жизнью. Белоснежное, с густой шапкой сливочной пены, это молоко казалось чем-то невозможным, инопланетным в её чёрно-сером, пахнущем гарью мире.
«У меня... — прошептала она, и это было признанием в полном банкротстве. — У меня нет денег».
Лука улыбнулся уже шире, и от этой простой, искренней улыбки его лицо стало совсем мальчишеским.
«Эльмира Константиновна всегда говорила: за первое молоко для нового очага денег не берут. Это на удачу».
Эта фраза, сказанная без всякой задней мысли, ударила её под дых. «Для нового очага». Он не знал, что её очаг мёртв. Что она проиграла. Его слова были не упрёком, а добрым, незаслуженным пророчеством.
Ледяная корка внутри неё треснула.
Агата молча, не говоря ни слова, развернулась и, как во сне, прошла к стеллажу, где стояла посуда. Нашла единственный не покрытый пылью глиняный кувшин, вернулась и молча протянула ему.
Он понял её без слов. Осторожно, стараясь не пролить ни капли, он наклонил бидон. Густая, белая, живая струя полилась в тёмную пустоту кувшина.
Наполнив его, он так же молча закрыл бидон, коротко кивнул ей на прощание, развернулся и ушёл своей неспешной, хозяйской походкой.
Агата закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В тишине пекарни она смотрела на кувшин в своих руках. Это был первый дар. Первый знак тепла в этом холодном, отвергнувшем её месте. Она медленно поднесла тяжёлую глину к губам и сделала глоток.
Прохладное, сладкое, живое молоко смывало с её языка горький вкус пепла.
Глава 9
Вечер опустился на пекарню тихо, без заката. Небо просто налилось густой синевой, и темнота просочилась в комнату, заполнив углы и приглушив все звуки. Агата сидела в своём кресле, подобрав под себя ноги. Она умылась ледяной дождевой водой, смыв с лица чёрную маску сажи, но смыть с него печать смертельной усталости была не в силах. Единственная лампочка под потолком горела тускло, выхватывая из мрака маленький, одинокий круг: кресло, столик, и на нём — глиняный кувшин с молоком.
Отчаяние, острое и обжигающее, как крапива, ушло. На его место пришла тяжёлая, свинцовая меланхолия. Решение уехать, которое ещё утром казалось немыслимым предательством, теперь было принято. Оно больше не вызывало эмоций, оно было просто фактом, единственным логичным выходом из тупика. В её голове, лишённой всяких иллюзий, уже сложился чёткий, холодный план: дождаться утра, пойти к Орлову, согласиться на его унизительные условия, подписать всё, что он подсунет, дождаться денег и уехать. Обратно. В серый, бездушный, но хотя бы понятный мир, где печи работают от электричества, а в трубах не шепчут призраки.
Она сделала маленький глоток молока. Оно было прохладным и всё ещё пахло лугом. Это был единственный живой вкус в этом мёртвом доме. Она достала из рюкзака последнее, что связывало её с прошлой жизнью — пачку дешёвых, пресных галет. Её ужин. Она отломила кусочек и начала механически жевать. Сухое, безвкусное крошево скрипело на зубах, превращаясь в клейкую массу.