Она смотрела в тёмное окно, которое отражало её комнату, её одиночество. Ночь больше не пугала. Когда ты лежишь на самом дне колодца, нет смысла бояться темноты над головой. Она просто ждала. Ждала, когда закончится эта последняя, бессмысленная ночь в месте, которое так и не стало её домом.
***
Она задремала, уронив голову на грудь, убаюканная тишиной и собственным безволием. Сон был неглубоким, тревожным, полным смутных образов и обрывков разговоров. И из этой серой, вязкой дрёмы её вырвал звук.
БУМ.
Один-единственный, глухой, весомый удар. Он пришёлся не в парадную дверь, а в заднюю, ту, что выходила во двор и смотрела на чёрную стену леса. Звук был таким, словно в толстое дерево ударили не кулаком, а кувалдой или большим камнем. Он не просто прозвучал — он сотряс сам воздух в пекарне.
Агата подскочила в кресле, сердце ухнуло куда-то в пятки. Страх вернулся. Но это был не тот нервный, городской страх перед ворами. Это был другой, древний, первобытный ужас перед тем, что может прийти из ночного леса. Кто? Зачем?
Она замерла, не дыша, превратившись в слух. Но снаружи была только тишина. Ни шагов, ни голосов. Может, показалось? Упала тяжёлая ветка…
БУМ.
Второй удар был ещё громче. Ещё настойчивее. И сразу за ним — голос. Низкий, рокочущий, похожий на грохот камней, перекатывающихся в пустой бочке. Он не был громким, но его низкие вибрации, казалось, проникали сквозь дерево, сквозь камень, прямо ей в грудную клетку.
«Хозяйка! Есть кто живой?»
В голосе не было угрозы. Было деловитое, почти хозяйское нетерпение. Словно тот, кто стоял снаружи, не сомневался в своём праве быть здесь и сейчас.
Именно эта его уверенность, это отсутствие всякой злобы, заставили её подняться. Она нащупала на кухонном столе самое тяжёлое, что смогла найти — старую, цельнолитую чугунную скалку. Холодный металл неприятно леденил ладонь, но его вес придавал хоть какую-то уверенность.
Сжимая своё примитивное оружие, она на цыпочках спустилась по скрипучей лестнице. Сердце колотилось так, что отдавало в висках. Она подошла к задней двери, остановилась в паре шагов от неё.
«Кто там?» — спросила она, и, к её собственному удивлению, голос почти не дрогнул.
Секундная пауза. А затем всё тот же рокочущий, лишённый всяких эмоций ответ, который был ещё более странным, чем сам стук.
«Покупатель. Хлеб нужен».
***
Тяжёлый дубовый засов, холодный и скользкий от ночной сырости, поддался с протяжным, мучительным визгом, словно потревожили кости мертвеца. Агата приоткрыла дверь на ширину ладони, готовая захлопнуть её при малейшей угрозе.
В образовавшуюся щель хлынул холодный, серебряный свет. Луна, полная и яркая, висела прямо над лесом, превратив задний двор в театр теней и призрачного сияния. И в этом сиянии, на пороге, стоял он.
Её мозг отказался верить глазам. Это был не человек.
Существо было ростом едва ей по грудь, но в плечах — широкое, коренастое, как старый дубовый пень. Река седой, как гранит, бороды спускалась до самого кожаного пояса, перехваченная в нескольких местах тускло поблёскивающими металлическими кольцами. Из-под нависших, косматых бровей, из глубоких тёмных глазниц на неё смотрели два живых уголька, в которых отражался лунный свет. Пахло от него густо и странно: влажной пещерной землёй, минеральной стужей и той острой, металлической гарью, что бывает в кузнице, когда огонь уже погас.
«Пекарня открыта?» — рокотнул он снова, и Агата поняла, что его голос не был громким, просто очень низким, вибрирующим.
«Н-нет... — выдохнула она, инстинктивно сжимая за спиной чугунную скалку. — Закрыто... Я... она не работает».
Существо нахмурилось, и его брови сошлись на переносице, превратившись в единую косматую линию. «Плохо. Хлеб нужен».
В этот миг Агату пронзил укол чувства, настолько неуместного, что оно перекрыло даже страх. Стыд. Профессиональный стыд пекаря, у которого нет хлеба.
«У меня нет хлеба, — призналась она, и голос её окреп. — Печь... она не горит».
Взгляд маленьких, блестящих глаз на мгновение скользнул по её лицу, заглянул за её спину, в холодную, тёмную пекарню. «Совсем ничего съестного? Путь был долгий».
И тут, подчиняясь какому-то странному, иррациональному порыву — смеси первобытного страха и такого же первобытного гостеприимства, — она вспомнила.
«Есть... — выдавила она. — Есть галеты. Сухие. Городские».
Она оставила дверь приоткрытой, метнулась в мансарду, схватила со столика пачку галет и вернулась. Существо взяло одну, недоверчиво понюхало, словно дикий зверь, а затем с оглушительным хрустом раздавило её челюстями. Коротко кивнуло, словно вынося вердикт. «Сойдёт». И без лишних слов забрало у неё из рук всю пачку.