Сон растаял, как дым. Воспоминание о прошлой ночи нахлынуло со всей своей оглушительной ясностью: рокочущий голос, запах сырой земли, вес этого уродливого кристалла.
Её разум, её верный, тренированный годами логики разум, в панике бросился в атаку. Это флюорит, — зашептал он. — Или горный хрусталь с дефектом. Или просто искусно сделанное стекло, подделка. В мире есть физика. Есть химия. Гномов, платящих за сухари камнями, не существует.
Она отчаянно цеплялась за эти слова. Она хотела им верить.
А потом она поднесла камень к солнечному лучу.
То, что произошло, было за гранью физики. Тусклый ночник лишь разбудил внутренний огонь камня, но чистое утреннее солнце заставило его взорваться. Каждая пылинка, каждая внутренняя трещинка кристалла превратилась в призму, и он полыхнул изнутри таким яростным, чистым, радужным пламенем, что ей пришлось зажмуриться. Это было невозможно.
Она больше не могла так. Эта неопределённость была хуже самого страшного кошмара. Ей нужно было доказательство. Ей нужно было, чтобы кто-то авторитетный, кто-то из мира часов, весов и проб, посмотрел на этот камень и рассмеялся ей в лицо. Чтобы он сказал: «Это дешёвая стекляшка, девочка. Выбрось и забудь».
Только тогда она сможет с чистой совестью счесть всё это временным помешательством. Только тогда она сможет спокойно уехать, вернув свой мир на привычные, надёжные рельсы.
И она вспомнила. Маленькая, выцветшая вывеска на кривой улочке, которую она видела вчера. Что-то про ремонт часов. И… ювелирные работы. Вот оно. Спасение. Она найдёт этого мастера. И он вынесет её безумию смертный приговор.
***
Она снова шла по городу, но теперь мир изменился. Или изменилась она. Камень, завёрнутый в носовой платок, лежал в кармане её джинсов, и она постоянно сжимала его в кулаке, словно боялась, что он исчезнет или, наоборот, прожжёт ткань и упадёт, выдав её тайну всему свету. Он казался то раскалённым углем, то куском льда.
Вчерашнее любопытство жителей сменилось в её восприятии тотальной, параноидальной слежкой. Ей казалось, что все на неё смотрят. Что все знают. Старушка, которая снова поливала свою неувядающую герань, теперь казалась ей древней ведьмой, видящей её насквозь. Хмурый мужик с топором, вышедший из-за калитки, — не просто дровосеком, а разбойником, который уже учуял запах её сокровища. Или её стекляшки.
Мир вокруг остался прежним — те же кривые улочки, те же замшелые крыши, тот же запах дыма, — но её взгляд стал другим. Он словно обрёл второе зрение, которое во всём искало подвох, тайный смысл, угрозу.
Наконец, она нашла ту улочку. Мастерская была даже меньше и невзрачнее, чем ей запомнилось. Крошечная, вросшая по самые окна в землю лавка, зажатая между двумя крепкими жилыми домами. В пыльной витрине, затянутой паутиной, на выцветшем куске бархата лежали два экспоната: пара потемневших до черноты серебряных ложечек и одинокая брошь с пустым гнездом вместо камня. Над низкой дверью висела дощечка, на которой выведенные когда-то белой краской, а теперь почти стёршиеся буквы гласили: «Семён Маркович. Ремонт часов и ювелирные работы».
Это место было таким же древним, таким же выброшенным из времени, как и её пекарня. И эта схожесть придала ей странной, отчаянной решимости. Она толкнула дверь, и над головой жалобно звякнул маленький колокольчик — полная противоположность её немому, заколдованному собрату.
***
Внутри было тесно, как в шкатулке, и пахло так, как может пахнуть только время. Густой, многослойный запах машинного масла, едкой канифоли и той особой, сухой пыли, что скапливается внутри старых механизмов. Стены были почти полностью скрыты под полками, уставленными часами всех мастей и эпох. Огромные деревянные ходики с гирями-шишками соседствовали с круглыми морскими хронометрами в медных корпусах, а рядом тикали, жужжали и молчали сотни маленьких наручных часов, подвешенных на гвоздики, как диковинные жуки в коллекции энтомолога. Их разноголосое, но слаженное тиканье сливалось в единый, живой, убаюкивающий гул, словно она попала внутрь сердца самого Времени.
За низким, исцарапанным верстаком, заваленным крошечными отвёртками, пинцетами и лупами, сидел он. Семён Маркович. Седой, сухой, как часовой механизм, старик, чьё лицо было такой же тонкой и сложной работой, как и циферблаты вокруг. На его носу сидели очки с такими толстыми линзами, что глаза за ними казались огромными, инопланетными. Он как раз склонился над вскрытыми внутренностями какого-то карманного хронометра, и его пальцы, узловатые, но на удивление твёрдые, двигались с невероятной, почти нечеловеческой точностью.