Её молчание он воспринял как вызов или как признание в некомпетентности — для него это было одно и то же.
«Другие справляются, — продолжил он, отчеканивая слова. — Может быть, эта работа просто... не для вас. Вы потеряли хватку, Агата. А в нашем бизнесе это как потерять пульс».
И в этот миг что-то щёлкнуло. Оглушительный гул офиса вдруг стих, превратившись в далёкий, едва различимый шёпот. Ледяные тиски тревоги, сжимавшие её грудь месяцами, разжались. Она ощутила невероятную, головокружительную лёгкость. Словно с её плеч только что сняли тяжёлый, невидимый камень.
Игорь Борисович, не дождавшись ответа, раздражённо поджал губы и развернулся к своему трону.
«Можете быть свободны, — бросил он в сторону монитора. — Совсем. Зайдите в отдел кадров».
Агата развернулась и пошла к выходу. Стук её каблуков по плитке казался единственным живым, настоящим звуком в этом царстве призраков. Он отдавался эхом от стеклянных стен, и в нём не было ни печали, ни поражения. Только ритм уходящего прочь человека. Ни одна голова в опен-спейсе не поднялась. Коллеги, ссутулившись, продолжали стучать по клавишам, боясь поднять глаза, словно увольнение было заразно.
Она подошла к своему столу, взяла сумочку и бросила последний взгляд на Валеру. Колючий, одинокий, выживающий вопреки всему. Она протянула было руку, но тут же отдёрнула её.
«Тебе здесь будет лучше, дружок, — прошептала она. — Ты уже привык».
И пошла к выходу, не оглядываясь.
***
Тишина в её квартире была густой и вязкой, как остывший кисель. Она не давила — она обволакивала, заполняя собой пространство, оставшееся после вырванного с корнем рабочего дня, недели, года. Агата безвольно опустилась на диван, обивка которого была такой же серой и безликой, как её жизнь последние несколько лет. Она не плакала. Слёзы высохли давным-давно, оставив после себя только пергаментную сухость в глазах и душе. Она просто сидела, глядя в никуда, а тело медленно осознавало, что ему больше не нужно никуда бежать, не нужно бояться опоздать, не нужно вскакивать от звука будильника. Свобода ощущалась как ампутация.
За окном город начал зажигать свои холодные, бриллиантовые огни — тысячи игл, прокалывающих бархат наступающей ночи. Тысячи окон, в каждом из которых кто-то жил, любил, ссорился, смеялся. А она была здесь, в своей стильной, пустой коробке, одна во вселенной. Паника, холодная и острая, попыталась было проткнуть кокон апатии. Аренда. Что сказать родителям. Бессмысленное резюме со строчкой «оптимизация бизнес-процессов». Но сквозь эти привычные страхи вдруг пробилась тоненькая, почти неслышная мысль, крамольная в своей простоте: «Неужели это конец? А может... начало?»
Чтобы не думать, чтобы занять руки, она встала и пошла к двери, где на крошечном столике скопилась почта за несколько дней. Машинально, как сомнамбула, она перебирала глянцевые конверты. Счёт за интернет. Реклама пиццерии. Предложение взять кредит под «невероятно выгодный» процент. Мусор. Бумажный шум большого города. И среди этого шума её пальцы наткнулись на что-то чужеродное.
Это был плотный, шершавый на ощупь конверт цвета топлёного молока. Он казался реликтом из другого века. Адрес на нём был выведен чернилами, каллиграфическим почерком с изящными, давно вышедшими из моды завитушками. Её имя и фамилия. А вместо стандартной марки в углу красовалась странная виньетка с тиснёным изображением совы с непропорционально большими, мудрыми глазами. Обратный адрес, выведенный теми же чернилами, гласил: город Утёс.
Сердце, до этого молчавшее, вдруг сделало неуверенный, глухой толчок. Агата вернулась на диван, держа конверт в руках так, словно он мог рассыпаться в пыль. Она нашла на кухне нож для бумаг — подарок коллег на прошлый день рождения — и осторожно вскрыла его.
Внутри лежал один-единственный лист, сложенный втрое. Официальный бланк нотариальной конторы. Сухой, казённый язык сообщал ей, что её двоюродная бабушка, Эльмира Константиновна Воронова, которую она видела лишь раз на выцветшей фотографии в семейном альбоме, скончалась. Далее шёл перечень формальностей, и в самом конце, после всех юридических терминов, была суть.