Агата кашлянула, чтобы привлечь внимание. Старик вздрогнул и медленно поднял голову.
«Здравствуйте, — её голос прозвучал слишком громко в этом царстве тихого тиканья. — Я... я хотела бы, чтобы вы посмотрели... на один камень».
Она подошла к прилавку, развернула платок и осторожно выложила свой мутный кристалл на потёртую бархатную подложку.
Семён Маркович смерил её взглядом поверх очков, потом бросил беглый, снисходительный взгляд на камень.
«У реки нашла, поди? — проскрипел он голосом, похожим на звук несмазанной пружины. — Кварц это, дитя моё. Обыкновенный кварц. Такого добра полные горы». Он даже не двинулся с места, не выказав ни малейшего желания прикоснуться к её «сокровищу».
На мгновение Агата почувствовала огромное облегчение. Вот оно. Приговор. Стекляшка. Но что-то внутри неё, какая-то упрямая, иррациональная часть, взбунтовалась.
«Посмотрите, пожалуйста, — настояла она, и в её голосе появилась сталь. — Для меня это очень, очень важно».
Старик тяжело вздохнул, показывая, как его утомляют глупые девичьи причуды. Он нехотя поднялся, подошёл к прилавку и взял камень двумя пальцами.
И замер.
Выражение снисходительности на его лице сменилось сначала недоумением, а затем — напряжённым, почти хищным интересом. Он поднёс камень ближе к глазам, повертел. Затем молча вернулся на своё место, смахнул с верстака какие-то шестерёнки и положил кристалл на чистый кусок кожи. Он надел на глаз специальную ювелирную лупу, превратившись в одноглазого циклопа, и склонился над камнем.
Тиканье сотен часов, до этого бывшее фоном, вдруг стало оглушительным. Оно отмеряло секунды её ожидания, и каждая из них казалась вечностью. Агата перестала дышать.
Старик застыл. Его рука, державшая тонкий стальной пинцет, была абсолютно неподвижна. Он не дышал. Прошла минута, показавшаяся Агате часом. Затем он взял камень и с силой провёл им по специальному точильному бруску, лежавшему на верстаке. На бруске осталась белая пыльная полоса. На камне — ни единой царапины. Он достал из ящика стола маленький электронный приборчик с тонкой иглой на конце, включил его и осторожно коснулся иглой грани кристалла.
Прибор издал высокий, чистый, непрерывный писк.
Семён Маркович медленно, очень медленно, снял с глаза лупу. Он поднял голову и посмотрел на Агату. И это был совершенно другой взгляд. В нём больше не было ни снисходительности, ни старческой скуки. В нём был шок. Благоговение. И отчётливая, ничем не прикрытая тень страха.
«Где… — прошептал он, и его скрипучий голос стал тихим и ломким. — Где вы это взяли?»
Агата молчала, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как земля начинает медленно уплывать у неё из-под ног.
Старик шумно выдохнул, словно до этого забывал дышать.
«Это алмаз, — сказал он, и каждое слово падало в тишину, как камень в глубокий колодец. — Необработанный. „Сырец“. Но… такой чистоты… такой воды… Господи, дитя моё. Я таких со времён дедовских россыпей, о которых только сказки рассказывают, не видел. Он… он идеален».
***
Она вышла из мастерской, как лунатик, шагнув из сумрачного, тикающего мирка обратно под безжалостно яркое полуденное солнце. Она не помнила, как забрала камень, как пробормотала слова благодарности. Камень снова лежал в её кармане, завёрнутый в платок, но теперь его вес казался не просто физическим. Он был невыносим. Он давил на неё, тянул к земле.
Мир вокруг неё качнулся. Её охватило не ликование, не радость от внезапно свалившегося на неё богатства. А приступ головокружения и тошноты. Земля уходила из-под ног. Крепкая, надёжная стена, которую её рациональный ум годами выстраивал между собой и всякой «чепухой», не просто треснула. Она рухнула. В один миг, под тихий писк прибора в пыльной мастерской, она рассыпалась в пыль, погребая под своими обломками всё, во что Агата верила.
Гномы.
Которые приходят ночью из леса.
Которые платят идеальными алмазами.
За пачку дешёвых галет.
Это было не просто «странно». Это было фундаментально, катастрофически неправильно с точки зрения той вселенной, в которой она жила ещё вчера.
Она побрела по улице, не разбирая дороги. Но теперь она видела всё иначе. Вот на высоком каменном заборе спит, свернувшись клубком, рыжий кот. Раньше она бы просто отметила про себя: «кот». Теперь же её мозг лихорадочно задавал вопросы: «А просто ли кот? Что он видит за своими закрытыми веками? О чём шепчет его хвост?» Шелест листьев на старой иве у ручья перестал быть просто звуком ветра. Теперь в нём слышались голоса, намёки, тайные знаки.