Она попыталась спрятаться от этого в привычный кокон — воткнула в уши наушники, надеясь, что быстрая, нервная музыка перекроет стук колёс. Но город отступал, и вместе с ним таяла, истончалась невидимая паутина, связывавшая её с миром. Столбики сигнала на экране телефона уменьшались один за другим, музыка начала заикаться, превращаясь в цифровой скрежет, и наконец умерла совсем. Интернет кончился.
На мгновение Агата почувствовала укол фантомной паники. Рука сама потянулась перезагрузить, поискать сеть, но она остановила себя. Телефон в её руке превратился в гладкий, холодный кусок стекла и пластика, бесполезный артефакт прошлой цивилизации. Она убрала его в сумку. Отключение произошло. Теперь она была по-настоящему одна.
И тогда она начала видеть.
Серость за окном дрогнула и начала уступать. Сначала робко, клочками жухлой травы, потом — смелее. Появились поля, подёрнутые изумрудной дымкой озимых. Потом — перелески, где голые ветви берёз сплетались в тончайшее кружево на фоне тёмной хвои. Цветовая палитра мира менялась на глазах, словно невидимый художник смывал с холста грязный городской уголь, чтобы написать картину акварелью. Вагон качнуло, окно приоткрылось чуть шире, и внутрь ворвался воздух. Настоящий. Он пах не бензиновой гарью и пылью, а чем-то острым, живым — влажной прелой листвой, талым снегом и обещанием весны.
Агата прижалась лбом к прохладному стеклу. В его тёмной глубине отражалась незнакомая женщина. Без привычной офисной брони — тонального крема и подведённых глаз, — её лицо казалось беззащитным и удивительно юным. Волосы, стянутые в небрежный хвост, выбившиеся прядки щекотали шею. На ней был старый, уютный свитер, который она не носила годами.
Кто эта женщина? Не менеджер по развитию. Не владелица ипотеки. Не винтик в системе. Просто Агата. И от этой простоты было одновременно страшно и до головокружения сладко. Она смотрела, как мимо проплывают леса и поля, и впервые за много лет не знала, что ждёт её за поворотом. И впервые за много лет ей было всё равно. Она просто ехала навстречу этому зелёному, дышащему, неизвестному миру.
***
Поезд выдохнул устало и замер. Дверь вагона с натужным скрежетом отъехала в сторону, выпуская Агату на крошечный, сложенный из потемневшего от времени дерева перрон. Воздух ударил в лицо — густой, прохладный, напоенный запахами влажной земли, прелой листвы и чего-то ещё, неуловимо-хвойного. Над перроном висела дощатая, потрескавшаяся табличка с выведенным от руки названием: «Утёс».
Вместе с ней из вагона вышли лишь двое: согбенный старичок с плетёной корзинкой и молодая женщина с сонным ребёнком на руках. Их тут же встретили, обняли, и через минуту перрон опустел. Агата осталась одна со своим чемоданом, чей городской, пластиковый вид казался здесь вызывающе неуместным.
Тишина была оглушающей. Но это была не мёртвая тишина её квартиры, а живая, дышащая. Она складывалась из шелеста листьев в кронах огромных, незнакомых деревьев, из далёкого, ленивого мычания коровы и пронзительного, мелодичного посвиста какой-то птицы. Вдалеке, на горизонте, над тёмной грядой леса действительно возвышался седой скалистый утёс, похожий на профиль спящего великана.
У станции её ждал единственный автомобиль — старенький, побитый жизнью «Москвич» неопределённо-зелёного цвета. За рулём сидел пожилой мужчина с лицом, похожим на печёное яблоко — такое же морщинистое и хмурое. Он смерил Агату долгим, нечитаемым взглядом, затем перевёл его на её чемодан на колёсиках и неодобрительно хмыкнул.
«Здравствуйте, — чуть робея, сказала Агата. — Мне на улицу Кривых Фонарей, дом один».
Водитель молча кивнул, дёрнул какую-то ручку. Дверь со скрипом отворилась. В салоне пахло бензином и сушёными травами, пучок которых висел под зеркалом.
«К „Совиному когтю“, что ли?» — проскрипел он, когда машина, чихнув, тронулась с места. — «К ведьминой пекарне. Смелая».
Больше он не проронил ни слова. Но этих слов было достаточно, чтобы по спине у Агаты пробежал холодок, не имевший отношения к прохладному воздуху.
Машина медленно катилась по улочкам, которые, казалось, не знали о существовании прямых углов. Городок был сложен из крепких каменных домов, чьи крыши поросли бархатным мхом. В окнах с резными наличниками алели горшки с геранью. Город не выглядел заброшенным, но жил в своём собственном, замедленном времени, словно мёд, стекающий по ложке. Они миновали площадь с дощатым колодцем, маленькую библиотеку, магазин с выцветшей вывеской «Продукты». Людей на улицах почти не было.