Агата, не отдавая себе отчёта в том, что делает, подошла и опустилась в кресло.
Оно приняло её. Приняло так, словно было сшито по её мерке. Старая, чуть просевшая ткань оказалась невероятно уютной, а подлокотники легли точно под её локти. Она откинулась на спинку и выдохнула.
Солнце начало садиться. Его последние лучи, тёплые, золотистые, пробились сквозь запылённое стекло и залили комнату медовым, умиротворяющим светом. Пылинки, потревоженные её приходом, снова закружились в воздухе, но теперь их танец не казался зловещим. Он был похож на волшебство.
Паника ушла окончательно. Её смыло этой предзакатной тишиной, этим ощущением правильности. Агата смотрела на лес за окном, на свою руку, лежащую на бархатистом подлокотнике, и понимала, что таксист ошибся. Это не было «ведьминой пекарней». Это был чей-то дом. Дом, который очень долго ждал.
И впервые за много, много лет она почувствовала, что, возможно, она тоже вернулась домой.
Глава 4
Золотистый медовый свет, затопивший мансарду, начал медленно густеть, превращаясь в тягучий апельсиновый сироп. Тени, до этого прятавшиеся по углам, вытягивались, росли, сливаясь друг с другом. Вместе со светом из комнаты уходило и тепло. Холод поднимался от каменных стен, от старых половиц, и Агата почувствовала, как он пробирается под её свитер, заставляя кожу покрыться мурашками. Умиротворение, подаренное креслом и закатом, испарялось, уступая место трезвой, практической панике.
Она совершенно не была готова. В её сумке лежал один-единственный батончик мюсли и полбутылки воды. Ни свечей, ни спичек, ни фонарика. Она даже не знала, есть ли в этом доме электричество.
Поиски выключателя привели её к стене у лестницы, где, к её удивлению, обнаружился старый, почерневший от времени щиток. Вместо привычных автоматов из него торчали два массивных керамических предохранителя, похожих на белые бочонки. Это была техника из музея, и Агата смотрела на неё с суеверным страхом. Наугад, зажмурившись, она щёлкнула одним из тумблеров. Ничего. Потом другим. И вдруг под потолком, в центре комнаты, вспыхнула и зажглась тусклая, желтоватая лампочка под тканевым абажуром, который тут же высветил собственную густую бахрому из пыли. Свет был слабым, болезненным, но он был. Это была её первая маленькая победа в этом доме.
Она не решилась ложиться на кровать. Лоскутное одеяло, хоть и выглядело чистым, было слишком чужим, оно хранило в себе тепло и сны другого человека. Вместо этого она расстелила поверх него свой спальный мешок — яркое, синтетическое, чужеродное пятно из её прошлой жизни. Её ужин был таким же. Сидя на краю кровати, она развернула шуршащую обёртку и съела свой батончик, запивая его остатками воды. Спрессованные злаки и цукаты не имели вкуса, это была просто еда, топливо.
Когда она доела, за окном уже не было ничего. Не было привычного городского зарева, подсвечивающего облака, не было огней соседних окон. Только абсолютная, непроницаемая, бархатная чернота. Окно превратилось в тёмное зеркало, в котором отражалась одинокая, освещённая тусклой лампой комната и её собственная фигура, похожая на растерянного призрака.
Тишина сгустилась, стала почти осязаемой. Она давила на уши. Агата поняла, что никогда в жизни не слышала такой тишины. Не было гула машин, шума лифта, приглушённых голосов соседей за стеной. Было только её собственное дыхание, стук её сердца и редкое, еле слышное потрескивание остывающего дерева где-то внизу.
Она чувствовала себя последним человеком на Земле. Одиночество, которое в городе было состоянием души, здесь стало физической реальностью. И вместе с подступающим страхом она ощутила укол чего-то ещё. Странного, пьянящего чувства свободы. Никто не ждал от неё отчёта. Никто не напишет ей в мессенджер. Впервые за много лет она была по-настоящему, абсолютно одна.
***
Сон был не отдыхом, а провалом в густую, чёрную воду. Тяжёлый, без снов, похожий на обморок от истощения, он поглотил её целиком. Но даже из этой вязкой глубины её что-то вытолкнуло на поверхность. Не звук. А его внезапное, противоестественное отсутствие. Словно весь дом, до этого дышавший и потрескивавший, вдруг затаил дыхание.
Агата открыла глаза в непроглядной темноте. Она не шевелилась, превратившись в слух. Сердце колотилось о рёбра медленно и гулко, как похоронный барабан.
И тогда она услышала.
Снизу, из пекарни, раздался одиночный, отчётливый скрип.
Это не был треск рассыхающегося дерева. Это был долгий, певучий, почти жалобный стон половицы, на которую наступили. Всем весом. Неуклюже. Словно кто-то, крадучись в темноте, не рассчитал шаг.