Кровь в её жилах превратилась в ледяную крошку. Первая, самая простая и жуткая мысль обожгла мозг: «Вор». Она перестала дышать, напрягая каждый мускул, ожидая следующего шага, звука взлома, шороха.
Но не было ничего.
Тишина, последовавшая за скрипом, была ещё страшнее. Она звенела в ушах, давила, становилась плотной. Прошла минута. Две. Ничего. Дом снова молчал, но теперь его молчание было зловещим, полным затаённой угрозы.
Постепенно, очень медленно, ледяные тиски страха начали разжиматься. Может, показалось? Может, это и правда просто старый дом...
И тут она услышала второй звук.
Он шёл не снизу, а сбоку, со стороны массивного каменного дымохода, который проходил через её комнату. Это был не вой ветра в трубе, не гул. Это был тихий, сухой, прерывистый шёпот. Шелест, похожий на тот, что издаёт пересыпаемый в ладонях песок или ворох старой, ломкой бумаги.
Шшш... шш-шшш...
В нём не было слов, которые можно было бы разобрать. Но в нём была интонация. Отчётливая, вопросительная интонация. Словно невидимое существо, склонившись к самому уху дома, задавало ему какой-то беззвучный вопрос.
Рациональный ум, привыкший к миру, где у всего есть объяснение, запаниковал и тут же начал подсовывать спасительные версии. Старый дом. Он «живёт», «дышит». Дерево играет от ночного холода. Это просто физика. А это — ветер. Конечно, это просто ветер создаёт такой акустический эффект в огромной, пустой трубе. Тяга.
Она отчаянно цеплялась за эти мысли, повторяя их про себя, как мантру. Ветер. Старый дом. Усталость.
Но где-то в самой глубине её существа, там, где не действовала логика, осталась ледяная иголка сомнения. Потому что скрип был слишком похож на шаг.
А шёпот — слишком похож на шёпот.
***
Её вырвало из остатков сна не будильником, а светом. Резким, беспощадным, он прорвался сквозь щели в старых деревянных ставнях и ударил по глазам. А следом за светом пришёл звук — оглушительный, разноголосый, ликующий хор птиц за окном. Ночные страхи, рождённые в абсолютной темноте и ватной тишине, при свете нового дня съёжились, побледнели и стали казаться нелепыми, как дурной сон, рассказанный вслух.
Мир снова был настоящим, плотным, материальным.
Но прежде чем разум окончательно победил, тело должно было убедиться. Агата выскользнула из спального мешка, и её босые ноги ощутили холодный укус старых половиц. На цыпочках, словно боясь разбудить дом, который, возможно, и не спал, она спустилась по скрипучей лестнице. Сердце всё ещё билось чуть быстрее обычного, как пойманная птица.
Первым делом — дверь. Массивный дубовый засов, который она с таким трудом задвинула вчера вечером, был на месте. Ржавый, тяжёлый, надёжный. Окна в торговом зале были плотно закрыты на внутренние шпингалеты, их мутные стёкла целы.
А потом она посмотрела на пол.
Нетленная пелена времени. Бархатистый, седой саван пыли лежал на половицах ровным, девственным слоем. Ни единого следа, ни малейшего отпечатка, который нарушил бы его покой. Если здесь кто-то и был ночью, то он умел летать.
Она прошла в пекарню. Здесь было то же самое. Идеальный, нетронутый слой пыли покрывал всё. Она подошла к печи, своему главному ночному страху. Заглянула в её холодное, чёрное, безмолвное чрево. Внутри лежала лишь остывшая серая зола, похожая на прах давно ушедших дней. Она провела ладонью по каменному боку дымохода, тому самому, откуда шёл шёпот. Камень был холодным, твёрдым и абсолютно реальным. Ничего.
Выдох был долгим, шумным, полным облегчения. Она прислонилась лбом к прохладному боку печи и закрыла глаза. Ну конечно. Нервы. Стресс последних дней, переезд, чужое, незнакомое место. Старый дом, который оседает и дышит. Ветер, который гуляет в огромной трубе. Ей стало почти стыдно за тот ночной, животный ужас, что сковал её. Она, взрослый, рациональный человек, испугалась скрипа и сквозняка.
Нужно было работать. Занять руки и голову чем-то простым, понятным, чтобы выбить из неё остатки ночной дури.
Агата огляделась в поисках оружия против хаоса и забвения. Её взгляд упал на старый, растрёпанный веник, прислонённый к стене. Он был простым, понятным и настоящим. Она решительно взяла его в руки. Пора было начинать войну. Войну с самым очевидным врагом — с пылью.
Но когда она сделала первый взмах, поднимая в воздух серое облако, где-то на самом краю сознания, как заноза в памяти, осталось воспоминание. Не о скрипе — его разум уже списал на старое дерево. А о тихом, сухом, вопросительном шёпоте, который душа, вопреки всякой логике, запомнила.