Глава 5
Война с пылью была проиграна ещё до её начала. Агата поняла это на третий час, когда, выбив дюжину пыльных половиков и протерев все доступные поверхности, она обернулась и увидела, что седая, невесомая взвесь снова медленно оседает в лучах утреннего солнца. Это была не грязь. Это был прах времени, пепел ушедших десятилетий, и бороться с ним было всё равно что пытаться вычерпать море ложкой.
Она остановилась посреди торгового зала, оперевшись на старый веник, как на копьё поверженного воина. Дыхание было частым, руки гудели, а толку — ноль. И тут, сквозь физическую усталость, в ней проснулся менеджер. Та Агата, которая ещё неделю назад составляла квартальные отчёты, проснулась и с ледяным презрением посмотрела на эту бессмысленную суету.
«Что ты делаешь?» — спросил её внутренний голос. — «Ты пытаешься лечить симптомы, не зная диагноза. Тебе нужна стратегия. Информация. Данные».
Ей нужен был не веник, а бизнес-план. Документы на собственность, бухгалтерские книги, списки поставщиков, счета — хоть что-то, что могло бы рассказать, как эта пекарня жила, дышала и, судя по всему, умерла.
Поиски начались методично. В углу зала стоял старый, тёмный комод, чьи распухшие от сырости ящики поддались не сразу, застонав от натуги. Внутри, вперемешку с мышиным помётом, лежали папки, перевязанные истлевшими тесёмками. Сердце Агаты на миг дрогнуло от надежды.
Но надежда умерла, едва родившись. Бумаги внутри были ломкими, как осенние листья, и пахли тленом. Это были квитанции об уплате налога на землю за семьдесят восьмой год. Счета на поставку ржаной муки от «Мукомольной артели „Красный Родник“», датированные серединой восьмидесятых. Договор на заготовку берёзовых дров, подписанный неразборчивым почерком в начале девяностых.
Это был не архив. Это было кладбище мёртвых сделок, бумажный мавзолей. Никаких ответов. Только толстый, пыльный слой прошлого, которое было совершенно бесполезно для будущего.
Разочарование было горьким, как остывший кофе. Она ввязалась в безнадёжное, мёртвое предприятие. И снова, как и вчера, захотелось всё бросить. Но менеджер внутри неё был упрям. Логика подсказывала: финансовые бумаги, официальные документы — это одно. Но самые важные вещи, самое сердце любого дела его владелец хранит не в общем архиве. Он хранит их при себе.
Её взгляд медленно поднялся вверх, к потолку, за которым находилась тихая, залитая солнцем мансарда. Туда, где было личное пространство. Туда, где спала и, возможно, что-то прятала её странная двоюродная бабушка.
***
В мансарде было тихо и солнечно. Пыль, которую Агата подняла внизу, сюда почти не добралась. Комната словно жила под невидимым стеклянным колпаком, сохраняя свой собственный, особый покой. Теперь, при свете дня, она выглядела ещё более жилой, обжитой. Агата провела рукой по корешкам книг в шкафу — в основном старые сборники сказок, легенд и несколько толстых томов по ботанике с засушенными листьями между страниц. Ничего делового.
Её взгляд скользнул по комнате и зацепился за то, чего она вчера в сумерках не заметила. У стены, между книжным шкафом и окном, стоял маленький, изящный письменный столик. Простой, дубовый, с единственным ящиком под столешницей. Он был почти незаметен, сливался с тёмным деревом стены.
Вот оно. Сердце дрогнуло от предвкушения.
Она подошла к столику и дёрнула за маленькую медную ручку. Ящик не поддался. Заперто.
Агата опустилась на колени. Осмотрела замочную скважину — крошечную, не под обычный ключ. Начались лихорадочные поиски. Она заглянула в старую фарфоровую чернильницу, проверила глиняный горшок на подоконнике, пошарила на полках шкафа. Ничего. Ключа не было.
Отчаяние подступало. Она села на пол, прислонившись спиной к столику. И тут её пальцы, бездумно скользнувшие под столешницу, наткнулись на что-то твёрдое и шершавое. Она заглянула под стол. К тёмному дереву, на крошечный комочек пчелиного воска, был прилеплен он. Крошечный бронзовый ключик. Он был сделан в форме летящей совы, чьи крылья образовывали головку ключа.
С замиранием сердца Агата вставила его в замок. Он вошёл как влитой. Раздался тихий, мелодичный щелчок, и ящик легко выдвинулся.
Внутри, на подкладке из выцветшего тёмно-синего бархата, лежал всего один предмет.
Это была книга. Не гроссбух для записей, не дешёвая тетрадь. Толстый блокнот в переплёте из мягкой, гладкой кожи такого же глубокого синего цвета, как ночное небо. На обложке не было ни единого слова, только вытисненный в коже знакомый силуэт — сова с непропорционально большими, мудрыми глазами.