— Если я скажу, что по моей, вас это успокоит?
— Вполне, — резко ответил Игнатьев. — Баба с возу — кобыле легче.
Это можно не переводить, — подсказал он драгоману.
— Но меня возмущает то, что вы намеренно выставляете меня чуть ли не самозванцем и мошенником в глазах Верховного Совета. Не я составлял Тяньцзиньский договор, не я подписывал Айгунский. Почему же вам, господин Су Шунь взбрело в голову видеть во мне не друга, а врага китайского народа? Разве я имел в виду унизить богдыхана? Нет и тысячу раз нет, — с этими словами он достал карманные часы и посмотрел на циферблат. Говорили они битый час и всё безрезультатно. — Лучшим подтверждением моих чистосердечных намерений является и то, что я отказался от аудиенции богдыхана, прекрасно сознавая, насколько он загружен государственными делами в эти тревожные дни, когда мятежники на юге готовы захватить Шанхай, а французы и англичане пытаются навязать Китаю свою волю. И что толку занимать внимание императора своей скромной персоной, когда Айгунский трактат…
— Забудьте о нём! — перебил его Су Шунь и тотчас добавил, что человеку без статуса полномочного представителя России не подобает затрагивать вопросы дипломатического свойства. — Вы не посланник, вы начальник кучки офицеров, и будет лучше, если вы покинете Китай!
Игнатьев спрятал часы и с деланной покорностью обратился к Су Шуню.
— Если дело обстоит так, что вам нужны необходимые бумаги, подтверждающие моё право вести переговоры от имени Русского царя, я предоставлю их довольно скоро, но, быть может, нам есть смысл начать переговоры заранее? И прошу вас, не теряйте самообладания. — Покидать Китай он не желал.
— А мы и не теряем, — сложил веер министр налогов. — Как вам известно, я не потерплю, чтобы кто-либо из правительства снизошёл до разговора с вами, тем более по столь щепетильному и важному делу, как урезание карты Китая. Мало того, я потребую установить за вами негласный надзор и, если это будет нужно, взять под стражу, как провокатора и шантажиста! — Его голос сорвался на крик, и он снова раскрыл веер. — Справедливость моих требований очевидна: ваша назойливость пугает.
— Смените тон, он слишком груб и неприличен. Вы можете просить меня отсрочить утверждение Тяньцзиньского договора, с этим я согласен, но я протестую против той формы, в которую ваша просьба облачена.
— В самом деле, — робко заикнулся кто-то из помощников Су Шуня — господин Игнатьев действует не от себя и в связи с этим…
— Замолчите, — прошипел Су Шунь. — Я даже слышать не хочу о его праве на переговоры. Людей лживых надо обрывать: сами они умолкать не умеют!
Это уже было явным оскорблением. Николай проглотил обиду и начал говорить так, словно пытался загладить свою вину, не будучи в ней уверенным:
— Вы ошиблись в оценке моих слов, но это не предмет для разговора. Людям свойственно блуждать в потёмках. Надеюсь, придёт время, и вы сами задохнётесь в своей неправоте: она смердит, как выгребная яма.
Татаринову стоило труда перевести эти слова, как можно мягче, и он обошёлся иносказанием:
— Надеюсь, придёт время, и вы сами поймёте, что сорные травы тоже цветут.
Видя, что фаворит богдыхана молчит, Игнатьев продолжил: — Вы с таким же успехом могли оказаться в моём положении, направь вас император в отсталую Корею или в недоразвитый Вьетнам.
Глаза Су Шуня потемнели.
— Вы хотите сказать, что по отношению к России Поднебесная империя столь же ничтожна, сколь ничтожны Корея и Вьетнам? Вы это хотите сказать?
Он задохнулся от гнева.
Николай возразил:
— Я хочу сказать, что вы превратно понимаете мою благонамеренность. Я человек военный и исполняю приказы. Оружие вам передаётся бескорыстно. — Он провёл рукой по подлокотнику кресла, ощутил фактуру ткани, обвёл пальцем узор. — Если отвергать добро, погаснет солнце.
Этот довод заставил его противника задуматься.
Разговор прервался. Воцарилось молчание.
Можно было ожидать, что беседа потечёт по новому руслу с большим дружелюбием, но, к сожалению, министр налогов прищурил свои узкие глаза и, не обращая внимания на шёпот помощников, жёстко произнёс:
— По мне, пусть лучше затмится светило, нежели будет унижено достоинство Китая. Ни о каком взаимопонимании и речи быть не может, если вы не признаете существующих границ.
Игнатьев вскинул брови:
— Кто вам сказал, что мы не признаем? Мы просим вас определить границы. Не на словах, на деле — на бумаге. Для этого и был составлен графом Муравьёвым Айгунский пограничный трактат. Осталось лишь перенести на карту, утвердить и всё! — Он широко улыбнулся, но в ответ увидел злобную гримасу.