— Неразумно, — укорил его Вульф. — Они нашей любви не понимают. — Любовь Христова выше всяческого разумения, — словами отца Гурия ответил секретарю Игнатьев. «И всяческая любовь», — мысленно добавил он и произнёс вслух: — И всяческая.
— Что «всяческая»? — недоумённо спросил его Вульф.
Николай смутился.
— Я говорю, что сердце наше, и рассудок наш слабее любви, испытываемой нами и переполняющей нас.
Секретарь криво усмехнулся.
— Полюбить иноверца это выше моих сил. Китай — земля бесовских наваждений. Я понял, что китайцы живут, словно видят сны. Язычество первостатейное. Неистребимое.
Игнатьев долго ничего не говорил, потом сказал:
— Нет ничего любви превыше, да святится Имя Его. Боящийся — несовершенен в любви. Надо идти и верить, любить и все. Не думая, как нас поймут и как оценят наши чувства.
Что с ним будет завтра, он не знал. Думал о прекрасной китаянке. Уже отцвели абрикосы, зацветали сливы, а она не появлялась. Её брат сказал Попову, что My Лань уехала в деревню, на север страны, помочь бабушке побелить в саду деревья и засеять огород. «Неужели я до своего отъезда из Пекина так и не увижу её? — панически думал Николай, оставаясь наедине с самим собой, и тут же корил себя за «посторонние мысли». — Прельщаться женской красотой — удел поэтов, живописцев, а я всего-навсего военный дипломат, чиновник государственного ведомства».
Перебирая на столе бумаги, он подошёл к окну. Белее облаков сады цветущих слив. Белее облаков...
Утром выпал снег и тотчас начал таять — выглянуло солнце.
"Господи, — мучился неопределённостью своего положения Игнатьев, — как тяжко на душе!" Предчувствия были гнетущими, недобрыми. Для себя он решил, что как только в Печелийский залив придёт русский корабль, он покинет Пекин. Отчаяние и надежда — страшные качели! Расшатывают нервы, убивают душу, мутят разум. Ничего-то он не высидел в Пекине! Надо уезжать.
На Радуницу, после Пасхи, отец Гурий отслужил молебен на Русском кладбище, члены духовной миссии и сотрудники посольства помянули усопших, обиходили могилки.
В черёмушнике цвенькал соловей, дружно трещали скворцы.
В Северное подворье Игнатьев вернулся в сопровождении Попова.
…Му Лань стояла на крыльце монастырской гостиницы, и он изумлённо подумал: «Так не бывает!» Только что думал о ней, вспоминал её радужный взгляд, а тут — она сама идёт навстречу.
Решив не упускать случая, он первый поклонился ей и улыбнулся.
— День добрый, восхитительная Му Лань, — произнёс он заученную по-китайски фразу. — Я рад видеть вас.
— Зыдырасуйте, — мило коверкая русские слова, с изящным поклоном, ответила девушка. — Вы меня знать?
Половину слов Николай не понял, но смысл фразы уловил.
— Не знать, как зовут самую красивую девушку Пекина, значит, не знать, зачем живёшь, — быстро проговорил он, переходя на русский язык. Попов принялся переводить.
Му Лань кротко улыбнулась. В её глазах зелёным солнцем лучилась юность, радость жизни, чистота души.
— Раз уж я знаю ваше имя, а вы моё, вероятно, нет, набрался храбрости Николай, я считаю необходимым представиться вам и, таким образом, мы познакомимся. — Проговорив это, он осёкся и посмотрел на Попова: не слишком ли он дерзок и не оскорбляет ли его напор юную красавицу?
Попов показал глазами, мол «всё нормально», и перевёл его фразу:
— Николай Игнатьев. Николай — имя, Игнатьев — фамилия.
— Игэна-чефу, — по слогам произнесла Му Лань и снова улыбнулась. — И-но-лай.
Игнатьев понял, что погиб; пропал: влюбился. Она услышала зов его сердца. Конечно, на встречу с ним Му Лань пришла с братом, таким же стройным и высоким, как она сама; понятно, брат привёл сестру в русскую церковь, никак не иначе, но он-то, Николай, первый увидел её и, в сущности, никого больше не хотел видеть. Только её. Её глаза, её лицо, её улыбку. Волосы у My Лань были уложены такой дивной волной, что земля поплыла под ногами. На ней было лёгкое платье из бело-розового шёлка, расшитого цветочными узорами, и чудные сафьяновые туфли нежно-лилового цвета.