Узнав о прибытии русских судов в Печелийский залив, Игнатьев тотчас написал в Верховный Совет Китая о своём намерении покинуть Пекин вместе с посольством, но богдыхан категорически запретил выезд к морю не только русскому посланнику, но и его порученцу. Николай хмыкнул и заявил в своём повторном обращении к китайскому правительству, что "не может ослушаться своего Государя и вынужден выполнить то, что ему предписано: добраться до Бейцана и пересесть на русский корабль". Китайцы были озадачены. Русский посланник официально выказывал своё несогласие с распоряжениями Сына Неба! Отозвать предписанное ему запрещение сановники не могли, но и настаивать на его исполнении было опасно: это могло поссорить Россию с Китаем. Придворные чинуши решили отмолчаться, сделать вид, что никакого письма не было. Наряду с этим маньчжуры прибегли к акции устрашения: вокруг Южного подворья расставили жандармов с допотопными мушкетами. Баллюзен переглянулся с хорунжим, и казаки на глазах у ретивых полицейских стали точить шашки и заряжать винтовки: дескать, такой мы весёлый народ!
— Будем уезжать? — спросил Вульф, глядя на кордон "почётной жандармерии", и услышал от Игнатьева: «Конечно. Пусть попробуют остановить».
Высоко в небе проплыл коршун, и его распластанная тень скользнула по земле. В мелкой прогретой солнцем луже шныряли головастики и крохотные, презабавные лягушата.
Собираясь в дорогу и не сомневаясь больше в правоте того, что он намерен сделать, Николай вернулся в свою комнату, сел за письменный стол, придвинул к себе чистый лист бумаги и вывел на нём красной тушью иероглиф "взаимность". Вышло хорошо, и он залюбовался: какая притягательная сила в том, что может составлять загадку и в загадке этой содержать желаемый ответ! Какая радость познавать неведомое, новое, исполненное таинств бытия, людских поверий и пророчеств.
Баллюзен нанял строителей, и камин в кабинете Игнатьева срочно заложили кирпичом, чтобы никто за время отъезда посольства не забрался в дом через трубу.
— По представлению китайцев, — сказал Попов, подавший мысль замуровать камин, — у печных труб и тех есть божество, и называется оно духом печных труб и дыма.
— А духа лошадиного навоза у них нет? — съязвил Вульф и, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты, всем своим видом показывая, что он чертовски устал от многобожия и беспросветного язычества.
Попов усмехнулся и сообщил Игнатьеву, что завёл знакомство с мелким письмоводителем в городской управе, и тот свёл его с купцом, имевшим конный завод.
— Купец запросил четыре тысячи рублей за пятнадцать лошадей, прошедших выбраковку, но я сбил цену до двух тысяч.
— Дорого, — вздохнул Николай и тут же сказал, что выбирать не приходится. — Езжайте с Баллюзеном и выкупайте коней.
Во дворе посольства вновь запахло дёгтем, конской упряжью и лошадиным потом.
— Где Шарпанов? — слышался вопрос хорунжего, и ему тут же отвечали: — Купает коней. — А Беззубец? — Овёс припасает. — Смотрите у меня, — кашлял в кулак Чурилин. — Отъезд на носу.
После полудня казаки забрались в сёдла, стали приноравливаться к лошадям.
— Во, грызь мозговая! — дёргал повод Курихин, укрощая вороного жеребца, сильного и своевольного. — Я те, хвороба проклятая! — Он умел объезжать лошадей.
— Гыть, прищепа! — отмахивался от своей рыжей кобылы Савельев, и его конопатое лицо светилось лаской. — Обсалишь слюнями.
Видя, что особой нужды в его присутствии нет, Николай поехал проститься с My Лань. Ему страшно было разлучаться с ней, но ещё страшнее было потерять себя. Какое это всё же испытание — любовь! И как она увязана с надеждою и верой.
Узнав о том, что Игнатьев не отказался от своего намерения выехать из Пекина: закупил лошадей и нанял повозки, показывая тем самым, что его отъезд в сторону моря предрешён, а запрет богдыхана для него не более, чем шелест камыша в безветренную тишь, министр налогов всесильный господин Су Шунь, обладатель всех мыслимых и немыслимых чинов и привилегий, со свистом втянул в себя воздух и приказал уволить со службы «жалких недоумков», которые не смогли донести волю богдыхана до сознания "тупого русского", не постарались воздействовать на него должным образом и не заставили трепетать перед маньчжурским правительством. Несмотря на то, что одуревших от страха чиновников тотчас вытолкали из присутствия, где они протирали штаны, разгневанный Су Шунь долго ещё не мог успокоиться и вслух сожалел о добром старом времени, когда нерадивого или строптивого чиновника можно было публично избить палками и заключить в специальную тюрьму для провинившихся. В конце концов, порядок есть порядок, как бы вы к нему не относились. У каждой вещи своё имя, назови свирель стрелою, и она захочет убивать. "Захочет убивать", — мысленно повторил Су Шунь и надолго задумался: как сохранить спокойствие в порыве гнева? как усмирить бесноватого русского? как сделать так, чтобы тот пострадал из-за собственной глупости? План, который начал зарождаться в его голове, требовал тайны и верных людей. Иначе все его намерения могли пойти прахом.