Он перемежал свои слова китайскими, и целовал, целовал, целовал: её прекрасный лоб, и переносицу, и брови, и горячие, солоновато-влажные скулы... гладил её голову и прижимал к себе, и чувствовал, что она тоже гладит его волосы, целует его руки; и всё пытается сквозь слёзы улыбнуться.
Восторг признания и нежности лишили его слов. Трепетность её касаний, её ласковая осторожность перехватывали его горло дивной спазмой. Когда её нос коснулся его подбородка, Николая бросило в жар, а сердце... сердце облилось горячей кровью. Стало большим и гулким, не помещалось в груди. Он не чувствовал его биения, он только знал, что оно есть, что ему жутко, отчаянно-весело, томительно и сладостно одновременно, что оно любит, что оно горит огнём, ликует и славит любимую.
— Единственная, жизнь моя, My Лань...
Его иступленная нежность и боль предстоящей разлуки сами собою облеклись в слова, помимо его воли, как будто он и был рождён лишь для того, чтобы узнать в лицо свою любовь, узнать и тотчас же закрыть глаза, и так, с закрытыми глазами, прошептать: «До встречи, милая моя», страшась, что сердце, переполненное хмелем счастья, не выдержит напора чувств и разорвётся.
Договорившись с Му Лань о том, что свои письма к нему она станет пересылать через отца Гурия вместе с дипломатической почтой, он наломал во дворе охапку душистой сирени, вручил ей букет и проводил за ворота.
Казаки конвоя деликатно придерживали шашки, чтобы те не громыхали.
— Слышь, Сёмк, — шёпотом сказал Курихин, — сердце млеет.
— А чиво ж, — так же тихо ответил Шарпанов. — Видать, приятство промеж них.
Глава XIII
"Чудо моё чудное, прощай", — в последний раз оглянулся Николай на удаляющиеся стены Пекина и стиснул зубы, сдерживая слёзы. Он любил сестёр, любил родителей и брата, но эта ровная привычная любовь не шла ни в какое сравнение с тем чувством, которое переродило его душу. Его душа слилась с душой My Лань, его единственной, желанной, ненаглядной, чьи пальцы, словно мотыльки, а губы... нет, нельзя! Не вспоминать! Иначе он не выдержит, он повернёт назад, сойдёт с ума, станет пустым, как всякий эгоист. Он должен сделать то, ради чего его направили в Китай, а там... там будет видно. Он упросит мать, уговорит отца — ему помогут в этом сёстры, испросит дозволения на брак у государя, вернётся в Пекин за My Лань: два месяца туда, два месяца обратно — благослови меня, Боже!
— Ваше превосходительство, — услыхал он голос камердинера, — чтой-то вы бесперечь отдуваетесь?! Никак, заболели?
— Нет-нет, — поспешил успокоить его Николай и сам не заметил, как снова вздохнул. — Мысли гложут.
— Об чём?
— Не знаю, как быть, что нас ждёт?
— А ништо! — приободрился Дмитрий, испугавшийся за здоровье своего барина. — Бог не выдаст, китайцы пропустят.
Зная, что за ним постоянно следят, фиксируют все его передвижения по городу в раззолочённых сановных носилках, Игнатьев выехал верхом, а паланкин, в котором сидел переводчик Попов, задержала в воротах полиция. Пока разбирались, что к чему, Игнатьева, как говорят, и след простыл. Перед мостом Балицяо его встретили двое чиновников военного ведомства в грязных обтёрханных халатах. Узнав, что он русский посланник, они в один голос потребовали вернуться в Пекин.
— Вне Пекина вам грозит опасность, — с напускной заботой в тоне проговорил тщедушный офицер с обвислыми усами.
— А может, и мучительная смерть, — мрачно пригрозил второй. При этом он так глянул, так многозначительно взялся за меч, висевший у него на поясе, сомневаться в искренности его слов не приходилось.
— Кстати, — сказал он, преграждая дорогу на мост, — к морю вас, вряд ли пропустят: вы чужеземец.
— Согласно второй статье Тяньцзиньского договора, заключённого между Россией и Китаем в позапрошлом году, русский посланник имеет право на свободу передвижения между Пекином и морем, — не моргнув глазом, ответил Игнатьев и принял грозный вид.
— Имею право! — После этой громкой фразы, маньчжурам ничего не оставалось, как только развести руками.
— Воля ваша.
В прибрежном лозняке тосковала кукушка, в камышах возились рыбаки. Утреннее солнце зажигало облака, золотой живицей стекало по стволам могучих сосен.
Ехали «встречь моря» — вдоль Великого канала.
Рессоры коляски малость поскрипывали, новые оси нагревались, их приходилось часто смазывать, но лошади, отдохнувшие за ночь и взнузданные без мундштуков, на трензелях, бежали ходко.
«Теперь за мной будут следить ещё упорнее, — прикрывая глаза от слепящего света, — думал Николай. — И вредить станут куда настойчивее, нежели раньше».