Девочка подробно объясняла Лайке, куда класть каждый элемент пазла. Время от времени собака скулила, а Йосип надеялся, что она еще не просится на улицу.
Постепенно мысль завела его на холмы и дальше, за городскую черту. Собственная грандиозная смотровая площадка в виде горной станции фуникулера сулила ему ряд преимуществ. Кажется, чуть севернее вдоль склона узкой полосой шли пашни и несколько виноградников. Он там редко бывал, но сейчас без труда нарисовал перед собой этот пейзаж. Узкие дорожки и тропки, то вверх, то вниз, не сильно отклоняясь от линии высоты. Необитаемые домики и сарайки, куда наемные пахари или владельцы земли ставят трактора и прячут утварь. Земля здесь бурая и иссохшая, во время пахоты на неровной поверхности остаются линии и узоры, похожие на отпечатки пальцев. Произрастающий здесь виноград настолько плох, что годится разве что на производство уксуса или самого дешевого в супермаркете вина в картонных упаковках. Многообещающая территория для начинающего шантажиста: почти никто не приходит, сюда можно, не привлекая внимания, прогуляться от памятника. Тут Йосип вспомнил про высоковольтную линию. Если не считать военную станцию связи на вершине горы дальше к северу, то мачты линии электропередачи — самые высокие во всей округе. Хотя в электротехнике он профан, они ему всегда нравились, наверное, потому что были так просто и понятно составлены, будто из набора с детским конструктором — по три цирковых силача, стоя друг у друга на плечах, горизонтально раскинув обрубки железных рук, элегантным неводом провожают восемнадцать толстых каплем вверх, исчезая за вершинами карстовых гор. Йосип четко нарисовал всю картину, а теперь силился припомнить фундамент каждой мачты, но безрезультатно. Стоит как-нибудь сходить туда и осмотреть опоры более тщательно. Он вспоминал, что пахать вроде бы приходилось, обходя угловатые бетонные блоки, пространство между которыми заросло неприступным колючим кустарником. Идеальное место, чтобы прятать деньги.
Лежать на кровати и вот так запросто постигать ухищрения игры, в которую прежде никогда не играл, — Йосип почувствовал себя невероятно одаренным.
— Папа, можно она будет жить с нами? — спросила дочь.
— Кто? — не сразу понял он.
— Собачка.
— Не получится, милая. Это собака почтальона, а он скоро выйдет из больницы и обязательно захочет ее вернуть.
— А вдруг он вообще не выйдет? — с надеждой предположила Катарина. — Может, он умрет.
— Нельзя так говорить. Это ужасно. Почтальон — мой хороший друг.
— Почему хороший?
— Потому что я помог спасти ему жизнь. В таких случаях люди становятся друзьями, понимаешь?
Девочка не ответила, но Йосип знал, что она сердится.
Почему Андрей ступил на кривую дорожку? Может, оттого, что у него нет жены? Йосипу всегда казалось немного странным, что он скупал все эти журналы, даже иностранные, которых совершенно не мог прочесть, лишь бы в них были фотографии роскошных женщин. Наверное, он очень одинок. В его жизни нет Яны.
Йосип мысленно отвлекся на предстоящий уже на следующей неделе визит в Загреб. В жизни нет ничего прекраснее, чем затянутые в нейлоновые чулки бедра Яны. Удивительно, почему она не стала кинозвездой. Он не знавал большей гармонии, чем на ее диване, когда она тихо включала джаз и приглушала латунные настольные лампы с розовыми абажурами. До знакомства с Яной он и понятия не имел, что существуют регуляторы света. В его доме вращающиеся переключатели из черного бакелита, и их можно трогать только сухими руками. Конечно, подарки, которые он ей дарит, играют свою роль, но это настоящая любовь. Он вправе считать себя счастливчиком, раз ему так перепало в жизни, а бедный Андрей и представления о таком не имел.
Андрей вышел из больницы раньше, чем хотелось врачам, и отправился прямиком домой. Букет полевых цветов завял, ваза сухая. Лайки нет. Кневич говорил, что о ней заботились все по очереди: Шмитц, Марио и Тудман. Как на грех, Тудман. Форменный пиджак, еще в полиэтиленовом чехле из химчистки, сложен на кухонном столе, сверху фуражка. Пока не заметно, чтобы его воровство вскрылось. Даже пустые почтовые сумки висят на стуле, будто поклажа для седла в ожидании лошади, готовой возобновить путешествие. Велосипеда, разумеется, нет — учитывая его собственные тяжелые травмы, тот и подавно ремонту не подлежит. Почту тот дня, конечно, давно разнес коллега. А где тогда вскрытые конверты? Уведомления об увольнении от почтовой службы тоже нет, как нет ни письма от профсоюза с предложением юридической помощи, ни повестки в суд.