— Шестнадцать лет? Подумать только. Откуда он у тебя?
Андрей насторожился: не стоит рассказывать, что бутылку он купил в Риеке, ведь именно из Риеки Тудман получал письма шантажиста.
— Просто я настоящий ценитель, — начал он расплывчато. — А раз профессиональным спортом я больше не занимаюсь, то могу себе позволить.
Йосип ухмыльнулся и поднял стакан:
— Я тоже профессиональным спортом не занимаюсь, зато выпиваю в удовольствие.
Даже в цокольной квартире было еще светло; они съели свеклу, залежавшуюся у Андрея в холодильнике, вместе обследовали лапы Лайки и немного выпили — в течение этих часов Андрей проникался к Йосипу все большей симпатией. Тудман был спокойным и уверенным во всем, что делал. А еще Андрей все время чувствовал на себе внимательный взгляд, все его высказывания воспринимались всерьез, будто Йосип искренне надеялся на взаимопонимание. Андрей к такому не привык. Отца он никогда не видел, но воображал, что им мог быть мужчина, похожий на Йосипа.
Йосип просидел за кухонным столом аж до начала десятого, и все это время над побережьем бушевал шторм.
— А это «Лафройг», — объявил Андрей и поставил на стол литровую зеленую бутыль. — Самый экстремальный солод. Имеет почти медицинский вкус, очень копченый, немного отдает водорослями и…
— Нет, мой мальчик, — улыбнулся Йосип, качая головой. — Пора домой. В другой раз. У тебя, случайно, нет пледа завернуть Лайку?
Андрей открыл дверь, но из-за порывов ветра, терзавших гавань, ее пришлось крепко держать; море, покуда хватало глаз в сумерках, превратилось в беснующуюся преисподнюю. Никто не следил за лодками, пришвартовался недостаточно крепко — и уже ничего не исправить. Ветер свистел сквозь оконную решетку и сдувал дождевые капли с рамы велосипеда.
— Йосип, — крикнул Андрей, — может, подождешь еще?
— Нет, нет, — ответил тот и пошел вверх по ступенькам с закутанной Лайкой в руках. — Мне нужно домой. Как только сверну в переулок, станет лучше.
Андрей налил себе бокал «Лафройга», неразбавленного, лег на кровать и слушал, как бесчинствует стихия.
— Я уже рассказывал про еврейский фуникулер? — спросил Шмитц.
— И не раз, — немного угрюмо сообщил Кневич.
Но многие на террасе, включая Йосипа, эту историю еще не слышали. И, конечно, о фуникулерах Йосип хотел знать все.
Шмитц пригубил ликер и завел рассказ:
— В сорок четвертом, когда мы депортировали последних еврейских крыс…
— Шмитц, — строго прервал его Кневич, — держи себя в руках. Что было, то было, но мы здесь не антисемиты.
— Я так-то ничего против антисемитов не имею, — встал на защиту Маркович, как раз заказавший первое пиво, поскольку его смена кончилась. — У меня нет предрассудков.
— В наше время евреи никакая не проблема, — добавил Марио. — Это все в прошлом. Вот цыгане — другое дело. На той неделе они у нас новенький «пежо» — двести пять…
— Марио, заткнись, — прервал его Йосип. — Шмитц, что там ты рассказывал про фуникулер?
— Господа, — объявил Кневич и встал, — если вы намерены слушать байки усташа, то слушайте. А у меня есть дела поважнее. — С этими словами он ушел, взяв шляпу и трость.
— А сам-то тоже присутствовал, — злобно прошептал Шмитц.
В мае 1942-го, а речь шла именно об этом, с аудиенцией к командующему генералу вермахта прибыл сам Гиммлер. Фуникулер был еще цел, но дамбу водохранилища разбомбили британцы, поэтому водяной балласт брать было неоткуда. Чтобы накачать вверх необходимое количество воды, можно было, конечно, подключить генератор, но адъютант генерала, блестящий молодой человек, который, со слов Шмитца, после войны дослужился до президента Австрии, предложил идею получше: зачем же тратить ценное топливо немецкой военной машины, если есть евреи, ожидающие транспортировки в лагеря? Сказано — сделано: евреев — мужчин, женщин и детей, но особенно мужчин, поскольку важен был именно вес, — погнали по тропинке к горной станции и втиснули в верхний вагон. А вагон на платформе нижней станции украсили цветочными гирляндами, чтобы встретить рейхсфюрера фанфарами и речами. Когда нижний вагон пошел вверх намного быстрее обычного, поскольку верхний был до отказа набит евреями, блестящий молодой офицер в момент разъезда с некоторой гордостью продемонстрировал необыкновенный противовес. Со слов Шмитца, рейхсфюрер получил огромное удовольствие и приветливо помахал стиснутым евреям. Он даже оказался в таком восторге, что на следующий день поездку повторили: евреев снова загнали вверх по тропинке, причем не всегда так уж нежно, и Гиммлер со своей свитой снова элегантно и в рекордное время был доставлен на вершину горы. Шмитц утверждал, что эта находка была идеальным решением и, если бы применялась последовательно, сделала бы перевозку евреев в концлагеря избыточной. Его историю слушали все более смущенно, ведь если Хорватия хотела стать признанным государством, а когда-нибудь и членом Евросоюза, где охраняют даже кур, такие рассказы были неуместны. Но вовремя остановиться Шмитц никогда не умел. Конечно, говорил он, запас евреев истощается, если их без остановки гонять в гору. Кроме того, нужно учитывать потерю веса ввиду измождения, то есть для поддержания уровня балласта требовалось бы все больше евреев. Но, заключил он, если бы проблему евреев решили таким способом, фуникулеру не пришлось бы простаивать до 1947-го.