— Какой чудовищный рассказ, — очнулся Маркович. — Шмитц, вот это уже совсем некрасиво.
— Честно говоря, Шмитц, я даже не знаю, хочу ли теперь сидеть с тобой на одной террасе, — добавил Марио. — Или ты пошутил?
Шмитц смотрел на всех поверх аперитива, его водянистые глаза сияли.
— Тудман, а ты что скажешь? — спросил он. — В конце концов, это твоя канатная дорога.
— Канатная железная дорога, — поправил Йосип, положил деньги за кофе на чек и встал. — Мне тоже кажется, что лучше тебе по субботам здесь не появляться.
— Это свободная страна! — воскликнул Шмитц вызывающе. — Я могу сидеть где захочу!
— Ничего подобного, — грубо парировал Маркович, а Марио добавил:
— Думаю, мы все с этим согласны, Шмитц. Тебе больше не место в этой компании.
— А разве не Кневичу решать?
— Кневич уже проголосовал ногами, — нашелся Йосип и снял китель с подлокотника.
— Кантор, Хорнштейн, Чичек, — нараспев перечислял Шмитц. Это были фамилии исчезнувших еврейских семей из городка и окрестностей.
Заскрежетали стулья, теперь все встали. Старый Шмитц, ведомый нездоровой потребностью сделать еще хуже, продолжал:
— Голдринг, Бенайм…
Йосип поправил пиджак и взял слово для последней, уничтожающей реплики. Его голос дрожал от негодования, звучал ниже и грубее обычного:
— Очевидно, что вся эта история — продукт твоего больного воображения. Для такого наш фуникулер никогда не использовался. Ты сказал, что вагон с Гиммлером поднимался быстрее обычного? Тут ты попал впросак. Если мой поезд едет быстрее, чем шесть целых восемь десятых километра в час, он автоматически сбрасывает скорость.
Солнечным июньским днем Андрей снова катил за городскую черту, чтобы оставить дань под высоковольтной мачтой. Он почти не сомневался, это стало своего рода ритуалом. В последнее время он и самому себе казался более уравновешенным, наслаждался жизнью — постоянным назначением на государственную службу, беседами с Йосипом, преклонением его жены. И своей борзой, которую, пока было лето, он все чаще брал на прогулки, чтобы та побегала по пляжу на радость зрителям. И он опять занялся фотографией. Сегодня он тоже прихватил камеру — взбираясь на склон в прошлый раз, он заметил несколько особенно красивых бабочек-перламутровок.
Ветерок, дувший с мерцающей бухты в сторону берега, приносил соленый запах моря и заставлял трепыхаться куски целлофана, защищавшего заброшенные маленькие огороды по сторонам от дорожки. Андрей оставил позади падающую вперед оконечность скалы и, как обычно, тщательно пристегнул велосипед к проржавелому трактору.
Перед тем как начать подъем, он удостоверился, что ключи, банка колы, камера и конверт в заплечной сумке. Банкноты он взял из другого конверта, который днем ранее извлек из-под бетонного блока на Миклоша Зриньи.
На прогулку до нужной высоковольтной мачты уйдет как минимум полчаса. Она стоит на скудной каменистой лужайке последняя и самая высокая на этом участке горной гряды. Между бетонными блоками, на которых покоится столб, густые заросли колючего кустарника. В них и спрятан неприглядный белый пластиковый контейнер с круглой крышкой — из-под овечьего сыра с острова Паг, вероятно подобранный где-то на обочине. Блеклые синие цифры срока годности напомнили Андрею о том, сколько времени продолжается вся эта чехарда.
Дойдя до края лужайки, он остановился и повесил фотоаппарат на шею, так как в прошлый раз именно здесь видел перламутровок. Он вставил цветную пленку с высокой светочувствительностью. Как обычно, ни души. Дойдя до высоковольтной мачты, он положил сумку в траву и опустился на колени.
На белом контейнере сидел аполлон, pamassius apol, — самая красивая и редкая бабочка Хорватии, которая обычно встречается только в Национальном заповеднике.