— В желтый с фиолетовыми полосками, — уточнил свищщеник Брюхотряс по имени Иммануил Дзюдоист, высокий симпатичный верзила, облачение которого, увенчанное золотой цепью, блестело, как замерзший нос.
— Именно так, — согласился Пюрэ, — ибо сам Еписк прибудет на слабоговение. Пойдемте обрядим хоры, украсим их чем Бог послал.
— А сколько будет музыкантов? — спросил Брюхотряс.
— Шестьдесят тринадцать, — ответил Кряхобор.
— И хор из четырнадцати сирот, — с гордостью добавил Пюрэ.
Кряхобор даже поперхнулся.
— А женятся всего двое, — сказал он восхищенно.
— Вот именно, — проговорил Пюрэ, — с богачами всегда так.
— А народу много будет? — поинтересовался Брюхотряс.
— Очень, — ответил Кряхобор. — По такому случаю я буду держать в руках большую красную алебарду и красную трость с круглым набалдашником.
— На вашем месте, — вмешался Пюрэ, — я бы взял желтую алебарду и фиолетовую трость, так будет гораздо лучше смотреться.
Они подошли к хорам и остановились под ними. Пюрэ нащупал ручку двери, спрятанной в одной из колонн, поддерживающих свод, и потянул дверь на себя. Они поочередно проникли внутрь и стали подниматься по узкой винтовой лестнице, воскрешавшей в памяти Архимедовы открытия. Сверху сочился слабый свет.
Преодолев двадцать четыре витка, они остановились, чтобы перевести дух.
— Тяжело, — прохрипел Пюрэ.
Кряхобор, завершавший процессию, поддакнул, и Брюхотряс, оказавшийся таким образом в круговой осаде, был вынужден также присоединиться к мнению собратьев.
— Нам осталось два с половиной витка, — сказал Пюрэ.
Они вышли на площадку напротив алтаря на высоте ста пятидесяти метров, но разглядеть что-либо внизу было крайне трудно. Туман и облака заполоняли храм и неслись вдоль нефа огромными серыми хлопьями.
— Погода будет отменная, — сказал Брюхотряс, принюхиваясь к облакам. — Пахнет тимьяном.
— Тимьяном с легким лакричным ароматом, — поправил его Кряхобор, — нужно только получше принюхаться.
— Надеюсь, церемония удастся на славу! — воодушевленно произнес Пюрэ.
Они поставили ящики и принялись украшать стулья музыкантов картонными херувимами. Кряхобор разворачивал херувимов, сдувал с них пыль и передавал Брюхотрясу и Пюрэ.
Столбы над их головами устремлялись ввысь и сливались где-то в невидимой вышине. Матовый сливочно-белый камень, ласкаемый нежным отблеском дня, отражал его легкий умиротворяющий свет. А там, в вышине, все было лазурно-голубым.
— Нужно натереть микрофоны, — сказал Пюрэ Кряхобору.
— Сейчас я разберусь с последним херувимчиком и займусь микрофонами, — с готовностью откликнулся Кряхобор.
Он вынул из сумки красную шерстяную тряпочку и принялся энергично натирать ножку первого микрофона. Всего микрофонов было четыре, и стояли они перед стульями музыкантов. Подключены они были так, что каждая мелодия сопровождалась колокольным звоном, причем снаружи был слышен только звон, а внутри — только музыка.
— Поторопись же, Иосиф, — сказал Пюрэ. — Мы с Иммануилом уже все закончили.
— Подождите меня, — попросил Кряхобор, — мне осталось работы минут на пять.
Брюхотряс и Пюрэ закрыли свои короба и составили их в углу, чтобы после церемонии убрать всю утварь по местам.
— Я готов! — крикнул Кряхобор.
Щелкнув лямками парашютов, Пюрэ, Брюхотряс и Кряхобор легко устремились вниз. Три огромных разноцветных бутона с приятным шелковым шелестом раскрылись над их головами, и они мягко приземлились на полированные плиты нефа.
— Ты думаешь, я красивая?
Хлоя любовалась своим отражением в небольшом серебряном аквариуме, дно которого было посыпано желтым песком. В голубоватых водах весело плескалась красная рыбка. Серая мышка с черными усами, сидя на плече у Хлои, терла лапками нос и наблюдала за игрой отражений. Хлоя надела чулки, легкие, словно фимиам, такого же нежно-молочного цвета, как и ее кожа, и туфли на высоком каблуке из нежной белой замши. Это было, собственно, все, что она успела надеть, не считая тяжелого браслета из голубого золота, делавшего ее запястье еще более хрупким.
— Ты думаешь, мне уже пора одеваться?
Мышь сползла вниз по Хлоиной шее и устроилась на одной из ее грудей. Всем своим видом она совершенно явно говорила, что Хлое давно уже пора одеваться.
— Тогда тебе придется слезть, — сказала Хлоя. — Кстати, сегодня вечером ты вернешься к Колену. Не забудь здесь со всеми попрощаться!
Она поставила мышку на ковер, посмотрела в окно, опустила штору и подошла к своей постели, на которой лежало белое невестинское платье и светлые платья для Исиды и Ализы.