— А между тем мы не должны пускать его в гавань…
— Нас заметили, — прервал лейтенант. — Смотрите: он распустил уже брамсели.
«Кокетке» оставалось одно из двух: или удирать по-добру по-здорову, или же вступить в неравный бой. Первое еще легко можно было выполнить. Однако, самолюбие не допускало постыдного бегства. Итак, было решено готовиться к бою, и в этом смысле были даны приказания. Лишь несколько убеленных сединами матросов, у которых года значительно убавили юношеский задор, молча покачивали головами, не одобряя принятого решения.
Сам Лудлов хотя, быть-может, и чувствовал некоторое, смущение, но не показывал и виду. Он отдавал приказания громким и ясным голосом. Реи были спущены. Верхние паруса закреплены. Барабан ударил боевую тревогу, все матросы заняли каждый свое место. Подозвав Тризая, Лудлов поднялся с ним на корму, чтобы, с одной стороны, переговорить наедине, а с другой, — чтобы удобнее наблюдать за маневрами неприятельского судна.
Француз повернул к северу и, подставив все свои паруса ветру, быстро несся к английскому крейсеру.
«Кокетка» тоже шла навстречу врагу. Через полчаса оба противника настолько сблизились, что уже не оставалось никаких сомнений относительно их характера и взаимной силы.
Неприятельский корабль повернулся боком к ветру и приготовился к бою.
— Он обнаруживает, однако, значительное мужество и изрядную артиллерию, — заметил Тризай, когда корабль повернулся к англичанам бортом. — Двадцать шесть острых зубов! Недурно! Словом, судно хоть куда! Корпус довольно хороший, но паруса… Посмотрите хотя бы на эти брамсели. Может ли быть какое-нибудь сравнение с добрым английским парусом, который ни слишком узок вверху, ни слишком широк, с прочными снастями, прекрасно пригнанными к месту?! Что же касается красоты, то ни природа, ни искусство не могут и создать лучшего. Вот американцы заводят разные там новшества в деле кораблестроения, как-будто можно удаляться от образцов, завещанных еще нашими предками, и что же: все лучшее у них английское. То-то глупое тщеславие!
— Однако, мистер Тризай, — задетый за живое, возразил Лудлов, считавший себя американцем по месту рождения, — эти самые американцы неоднократно обгоняли даже наше судно, построенное по лучшей модели в Плимуте. А эта бригантина, которую мы не могли догнать, хотя ветер нам особенно благоприятствовал!
— Неизвестно еще, капитан, где эта бригантина построена. Может-быть, здесь, а может-быть, и там. Что касается этих американских затей… Француз берет паруса на гитовы и обнаруживает как-будто намерение оставить их висеть. Это ведь все равно, что осудить их на верную гибель… Итак, мое мнение таково, что все эти новые методы не ведут ни к чему путному.
— Ваше рассуждение убедительно, мистер Тризай! — рассеянно заметил Лудлов, мысли которого были заняты, совсем не тем. — Согласен с вами, что было бы лучше для французов спустить их вместе с реями.
— Паруса француза опять надуваются. Очевидно, он хочет маневрировать, прежде чем вступить в дело.
Лудлов смотрел на врага. Он видел, что минута действий приближается. Поручив Тризаю вести крейсер прежним курсом, он спустился на шканцы. Подойдя к дверям своей каюты и взявшись за ручку двери, он несколько мгновений колебался, но… отворил дверь и вошел в каюту.
Помещение командира находилось на батарейной палубе. Войдя в каюту, Лудлов увидел, что несколько матросов устанавливают орудия в сторону неприятеля. Кают-компания и маленькое помещение между первыми двумя каютами были заперты. Приказав сломать перегородку, отделявшую его каюту от остальной палубы, для более удобного действия из орудий, капитан вошел в кают-компанию.
Альдерман и его спутники с нетерпением ожидали его прихода. Пройдя холодно мимо первого, Лудлов подошел к Алиде и, взяв за руку, повел ее на шканцы, сделав знак ее черной камеристке следовать за ними. Спустившись затем в глубь корабля, молодой человек привел Алиду в ту часть его, которая находилась ниже ватерлинии и где стояли койки для больных. Это место было наименее опасное. Здесь молодая девушка была застрахована от неизбежных на войне тяжелых зрелищ.
— Вот все, что может дать вам военный корабль в смысле безопасности, — сказал он, когда Алида села на опрокинутый ящик, служивший раньше столом. — Ни под каким видом не покидайте этого места до тех пор, пока я… или другой не явится сюда и не скажет, что опасность миновала.
Алида молчала. То краснея, то бледнея, она наблюдала за тем, какие меры предосторожности принимал Лудлов ради ее безопасности. Но когда он уже хотел удалиться, его имя невольно сорвалось с ее губ.