…In the Big Rock Candy Mountains
You never change your socks
And the little streams of alcohol
Come trickling down the rocks…
Джордж признался, что очень любил песенку в детстве, и, когда матушка ее ставила послушать перед сном, он погружался в грезы, представлял, что живет в таком мире, где можно отламывать куски от подушки и их жевать, как сахарную вату или меренги… Йорн, кажется, рассказывал в ответ на это признание об общей индоевропейской мифологии, о волшебной стране Кокань с молочными реками и кисельными берегами, а также жареными гусями ширяющими по небу. Потом перешли на Шамбалу, Джордж что-то бубнил про гитлеровскую эзотерику, а также грубость фюрера и недальновидность в политике узаконивания рабства… Потом, размечтавшись о нацистской Шамбале, Джордж еще спросил, бывал ли Йорн на исторической родине своего вида, тот ответил, что бывал, и зачем-то рассказывал хозяину о путешествии в Гималаи, о своем шерпе, о ледниках, о нелегальном переходе через китайскую границу, где его чуть не подстрелили, и о том, как впервые в жизни подцепил какой-то иноземный вирус и чуть не принял ислам, забившись с температурой за сорок в спальный мешок в палатке во время шторма, буйствовавшего двое суток…На кой дьявол он все это рассказывал Джорджу, мать его, Бейли?.. Он почти неделю не мог заставить себя подойти к Лизбет и хотя бы поздороваться, теперь живо воображал, каково было ей слушать пьяные рулады в гостиной. С Джорджем он почему-то нашел в себе силы устроить психотерапевтическое возлияние… Почему он так поступил, Йорн не имел пока даже смутной догадки.
А начиналось-то все очень чопорно, в придворном стиле, когда музыкант-невольник, прилично одетый и причесанный, явился ровно в семь часов пред очи господина дабы усладить музыкой. И Йорн услаждал гальярдами и паванами своего хозяина, каковой подчеркнуто вальяжно развалился на ложе и слушал, полузакрыв глаза, как красивый мальчик из Кембриджа извлекает с помощью струн звуки, кристальным дождем омывавшие нервную систему господина Бейли, порядком подуставшую за прошедшую неделю от череды стрессов. В какой-то момент он поднял на Йорна глаза и подумал, как же это удивительно получается, что из-под пальцев его бесперебойно струится поток благолепия, разливающийся по гостиной и плещущий золотыми волнами о стеклянные стены? И это после того, как мальчика нещадно трахали несколько суток, после грязи, мерзости, крови, спермы, уродливого насилия – негигиеничного, скотьего, скучного, тупого насилия, которое Джордж терпеть не мог. Неужели тот, у кого теперь мозг запятнан вдоль и поперек этими воспоминаниями, в состоянии производить такую хрустальную прозрачность? От одного Йорнова прикосновения цветы должны были вянуть, а девы терять девство просто потому, что биополе его изгажено и оплевано отборнейшей мерзотой. Ан нет, раб сидел с ровной спиной, строгое, сосредоточенное и вместе с тем лирическое выражение запечатлелось на его красивом демонском лице, хирургическими скобы поблескивали в особенно пострадавшей левой брови, а руки осторожно и ловко перемещались по струнам и грифу теорбы, будто по живому телу. Что-то опять шевельнулось в хозяйской груди, животе и немного распаленных чреслах, прямо как в достопамятный томительный вечер в Кенсингтонских апартаментах. Черный змей разрастающейся страсти также ползал по его организму, когда Джордж в эйфорическом настроении вернулся после судебного заседания, спрятался в спальне, тайно надел латексные невольничьи джинсы на голое тело и долго пересматривал записи, присланные агентом. Особенно ему приглянулись две. На одной его будущий сексуальный раб танцевал буги-вуги с какой-то фигуристой рыжей девицей в группе других участников соревнований, и у господина Бейли аж ком в горле встал от мелькания длинных стройных ног в черных узких брюках – отнюдь не девициных ног. К счастью, качество операторской работы было крайне неудовлетворительным, иначе Джордж не дожил бы до утра. Другая запись была, очевидно, сделана на выступлении художественной самодеятельности в каком-то из колледжей. Сценка была неоригинальная, но довольно забавная. Сначала к зрителям выходила девчонка в бесформенном длинном платье, с пучком и в гигантских карнавальных очках. В руках она несла электровиолончель, которая сильно контрастировала с ее гиперболизированно синечулочным обликом. Девица садилась на табурет и, громко высморкавшись в платок размером с наволочку, приступала к музыкальным штудиям. Она исполняла “Pepperland Suite” Джорджа Мартина, экзальтированно отдаваясь счастью музицирования – очевидно, единственному ей доступному, согласно задумке режиссера. Где-то через минуту объявлялся Йорн в рокерской косухе, с бутылкой пива и гитарой за плечом. Он останавливался на краю сцены, неподалеку от виолончелистки, косился на нее с до боли теперь знакомым Джорджу кривым смешком, что-то говорил издевательское зрителям, указывая на девчонку, старательно водившую смычком и испепеляюще зыркавшую на него из-за ветровых стекол. Потом Йорн зажигал сигарету – охотничьей спичкой! – перекидывал ремень гитары, подкручивал слегка колок, делал вид, что сплевывает на пол, после чего раздавались первые аккорды, и за барабанной установкой в глубине сцены материализовывался ударник. Йорн отыгрывал вступление к “You Shook Me All night Long”, а музыкантша, как бы против воли, не контролируя свои руки, начинала играть с ним дуэтом. На лице ее вереницей, как в волшебном фонаре, сменяли друг друга выражения пантомимического удивления, негодования, колоссальной внутренней моральной борьбы, но в конце концов либидо торжествовало, заколка выстреливала из пучка, освобождая из фарисейского плена длинные волосы, платье с девицы слетало на пол, и заканчивала выступление девушка, стоя на сцене в лаковых туфельках, трусиках и кружевном корсаже. Мораль данной фабулы в духе «Rocky Horror Show» была более, чем ясна, но сыграли ребята неплохо. Йорн мило так, галантно накидывал виолончелистке куртку на плечи, когда они кланялись зрителям… Джордж едва ли не силой заставил себя в ту ночь не рукоблудить, потому как почти чернокнижная мысль, что скоро он этого мальчика сможет поиметь не только в воображении, металась от мозга к простате и обратно, не давая заснуть. Нынче, три года спустя Йорн все также хорошо играл, смотрелся, пожалуй, лучше, чем в двадцать, был сексуально выдрессирован в рамках возможного и находился на расстоянии вытянутой руки. Чего еще Джорджу желалось?.. Девственности! Нетронутости! Чтобы только его и ничей больше! Чтобы неопороченный был! Чтобы эту темную душу-луковицу можно было и дальше раздевать слой за слоем, постепенно подбираясь к драгоценной сердцевине…А тут все расколошматили сапожищами! С этой мысли господина Бейли, собственно, закончилась его легкая эрекция и началась тяжелая пьянка.
Джордж дослушал грустную барочную композицию Джона Доуланда и молча встал, пошел за джином. В голове непрестанно крутилась чья-то чужая старинная мука, которую Йорн исполнял непривычным и не совсем приятным для хозяйского уха, тревожащим самые фибры души голосом:
In darkness let me dwell, the ground shall sorrow be,
The roof despair to bar all cheerful light from me,
The walls of marble black that moisten’d still shall weep,
My music hellish jarring sounds, to banish friendly sleep.
Thus wedded to my woes, and bedded to my tomb,
O, let me, living, living, die, till death do come…
Ну и понеслось после этого. Каждый сначала заливал свое личное горе, и пили почти в полном молчании, но беспрестанно поглядывая друг на друга. Через два стакана языки у обоих развязались. Начались шуточки, английские и американские народные песенки про морячков и проституток, вспомнили старую добрую дедовскую попсу, которой Йорн знал несметное количество, а под конец деградировали до детских стишков, которые Джордж, не имея, в отличие от Йорна, филологического интереса, тем не менее, неплохо помнил сызмальства. Но в пьяных устах господина и его невольника истории про мышат и котят принимали неизменно неприличное истолкование и ужасно забавляли:
I love little pussy,
Her coat is so warm,
And if I don’t hurt her,
She’ll do me no harm.
So I’ll not pull her tail,
Nor drive her away,
But pussy and I,
Very gently will play…
Вот только что происходило после песни про киску, с которой два окосевших певуна обещали нежно играть, черный ящик Йорна не зафиксировал. Во всяком случае, проснулся он в брюках.