- Что случилось между вами? – шепотом спросила Лиз. – Что произошло на вечеринке? Куда тебя повезли на следующий день?
- Ты не хочешь искупаться? – громко сказал Йорн.
- У меня купальника нет.
- А белье? – Йорн посмотрел на нее многозначительно.
- Если удобно, то ладно.
- А в этом Бермудском треугольнике существует такое понятие, как «неудобно»? – саркастически спросила химера, стягивая футболку. – На мой предвзятый взгляд, оно тут давно бесследно рассосалось.
Затем он снял брюки, оставшись в дурацких латексных плавках с кошачьими лапками и с некоторой поспешностью соскользнул в воду. Лиз чуть поразмыслила, потом тоже разделась и спрыгнула к химере в руки. Йорн слегка прижал ее к стенке бассейна, прислонился лбом к ее лбу. Она лишь кончиками пальцев прикасалась к его бокам с искусственным рифлением. В воде Йорн стал похож на хтоническое создание, змееногого титана с почти человеческим, но все же отчасти звериным лицом. Его опасные кошачьи глаза, не отрываясь, изучали Лиз из-под полуприкрытых век.
- Лизбет, я убил двоих человек сегодня утром. На глазах у целой толпы зрителей, – прошелестел Йорн. Лиз отняла от него руки, ничего не говоря, смотрела на слегка колышущуюся воду. – Меня не было неделю, потому что мы искали уродов. Троих из четырех нашли. И сегодня я сделал то, чего никогда не делал с тем, кого убивал.
- Что? – еле слышно спросила Лиз. – Ты их пытал?
- Судя по реакции, да.
- Тебе Бейли приказал? – прибавила она с тенью надежды, не улавливая еще иронии. – Что ты сделал, Йорн?
- Я попытался узнать своих жертв получше и попросил убедить меня в том, что они имеют право остаться жить. Вопрос был настолько душераздирающий, что они предпочли умереть, нежели попробовать на него ответить. Один даже не пытался. Другой апеллировал, единственно, к своей функции размножения. Я давно уже замечаю, что, определяя ценность той или иной человеческой единицы, как правило, обращаются к репродуктивному потенциалу или к косвенному участию в увеличении народонаселения на планете. К примеру, врач – благороднейшая из профессий, потому что помогает нашим пятнадцати миллиардам рыл превратиться в двадцать. Вовсе не потому, что познает мироустройство в форме микрокосма человеческого организма. А здесь – отец, у него дома самка с детенышами, ему позарез нужно, чтобы его генетические почтальоны благополучно слетали в будущее. Объясните мне, нелюдю, какое мне дело до судьбы его нуклеотидов в популяции? Я его спросил: «Кто ТЫ САМ такой?» Что ТЫ делаешь в этом колесе сансары? Куда стремится твоя душа, если так позволительно выразиться? Как ты преодолеваешь свое вселенское не-вежество, свою a-vidyā ? Чему ты САМ научился и чему научил своих отпрысков? – Йорн начал заводиться, что Лизбет редко наблюдала в ходе отвлеченных разговоров. – «Ща-а-ссье…Ща-а-ссье… Ща-а-ссье хочу…» – шепотом заблеяла химера, передразнивая свою жертву. – Я получил такой титанический внутренний отпор со своей идиотской контроверзой, такое колоссальное сопротивление самой возможности, чтобы кто-то посмел задать ее свободному гражданину, у которого аж в Декларации Независимости прописано право на стремление к ща-а-ссью. Что я за тварь такая, что осмеливаюсь предлагать экзистенциальные задачки отцу двоих прекрасных девчушек? Смысл его существования – не мое сраное собачье дело, даже если он отнял у меня самоуважение и веру в человечество. Смысл его существования касается только его одного и никого более. Вопросы подобного рода смеет задавать лишь связанный врачебной тайной психотерапевт в сугубо приватной обстановке, исключительно с целью укрепить его в сознании высочайшей ценности этого существования. Меня не удостоили даже первичным познавательным усилием в ответ на мой конундрум, от меня требовали снисхождения так, как будто я, сука, обязан. И извинения озвучили так, чтобы я их сожрал уже, наконец, и отъебался.
- Йорн, пожалуйста…- Лизбет тихо плакала.
- Я тебя пугаю? – спросил он нервно.
- Не знаю…нет…Не в этом дело. То, что ты делаешь, меняет в любом случае. Я боюсь, что тебя превратят в ледяного циника. Тебе нельзя…У тебя такой характер, что тебе нельзя впускать в себя их бессовестность.
- Лизбет, это не цинизм. У меня нет внутреннего барьера, и большинство людей, с которыми я сталкиваюсь, для меня говорящие автоматы. Когда они меня бьют, оскорбляют, пытаются поиметь, я могу свернуть шею. Сегодня я попытался переломить эту ситуацию, хотел установить контакт, прочувствовать, что я действительно совершаю нечто непоправимое, лишая жизни аж целого ЧЕЛОВЕКА. Но снова столкнулся лишь с набором автоматизмов. Кроме того, мне дали понять, что универсум посредством данного конкретного набора нейросетей сам себя познать не пытался. Я мог бы отказать Джорджу и не трогать того жирного на вечеринке, Айзека Вайнштайна, который в моем присутствии предлагал меня взять на передержку, как кобеля, чтобы поучить по своей кинологической методике исполнять мои собачьи обязанности, – Лиз всплеснула руками, не зная, куда ей спрятаться от того, что рассказывал Йорн. – Я его заколол по приказу хозяина, который оскорбился не меньше меня. Я не хотел, чтобы Джордж опять начал изгаляться, придумывая мне наказания за неповиновение, я не пожертвовал своим условным удобством ради жизни этого человека, не стал его спасать, потому что мне совершенно все равно, коптит он небо или нет.
А знаешь, как это было в первый раз? Точнее сказать, смерть была не первой, но в первый раз меня поставили перед этическим выбором. До этого все происходило более-менее честно, как в дикой природе: бойцовский клуб, игра на выживание, жесткий спарринг, обе стороны знали, в какое пекло лезли. Хотя мне все равно пытались отомстить за кореша. А потом я от анархистов отлепился, пошел готовиться к A-Levels на два года позже, чем однокашники. Никого не беспокоил, неудобств не причинял, вел себя скромно и сдержанно, фасад тщательно белил, чтобы не отсвечивать. И появилась девочка, которая меня по тем временам впечатлила своей взрослостью, немногословностью и сдержанной, чуть высокомерной элегантностью. Она мало говорила, но много слушала с очень серьезным видом. Это было необычно. Мы начали встречаться, я пригласил ее на вечеринку в Оксфорд, к Брайану. Там все уже были взрослые парни и девки года по двадцать два. На празднике, моя зазноба тоже решила повзрослеть. Я же не был готов ни связываться с несовершеннолетней, ни, тем более, раскрывать ей, кто я таков. Ее мой отказ потряс и обидел, она пошла по Брайановым друзьям искать понимания. Когда я обнаружил, что дело принимает довольно стремный оборот, и девочка в дальнейшем сможет нас всех подвести под монастырь, если кто-то себе позволит лишнего, я взъярился, поскольку чувствовал себя виновником конфуза. После перепалки я вывел даму с мероприятия. Она требовала, чтобы ее отвезли обратно в Стивенидж, я решил, что девочку надо проучить, и отказался. Нашел ей гостиницу в центре, платить, однако, не стал… идиот сопливый. Воспитанием занялся, придурок. Ей ничего не оставалось, как расплатиться карточкой отчима. Но дальше, чтобы объяснить растрату и выгородить себя, она рассказала предкам, что ее едва не изнасиловали всем кхаласаром на дотракийской свадьбе, а за героическое сопротивление выставили на улицу посреди ночи. Ее отчим пришел к директору школы, меня вызвали, и непосредственно в офисе господина Скиннера родитель мне набил морду, после чего сообщил, что будет подавать иск за домогательства. А Скиннер стоял и смотрел, злорадствуя. Поскольку любое задержание полицией для меня означало стальную клетку – в институте приматологии, как я наивно полагал – даже если бы до суда дело не дошло, мне оставалось либо удариться в бега на ближайшие двадцать лет, либо действовать наступательно. Мне было девятнадцать, я был в панике и никакой мадхаямы не изобрел. Я убил все семейство ближайшей ночью и поджег дом, чтобы скрыть улики. Благо, отчим Пруденс занимался, очевидно, сваркой в свободное время, у него в гараже оказались ацетиленовые и кислородные баллоны. Жахнуло изрядно, удивляюсь, как меня самого не зашибло. В результате в доме интерьер хорошенько перемесило и пропекло, не смогли установить истинную причину смерти, хотя поджог подозревали. Словом, меня не повязали, но на допрос по поводу драки у директора вызвали. Вывернулся еле-еле. Ничего страшнее мне в жизни не приходилось делать, но я не захотел превращаться в развлекалово для семнадцатилетней девицы, которая вела какие-то силовые игры со своим отчимом. У нас в стране, как ты сама знаешь, подобные иски подаются постоянно, процент обвинительных приговоров больше двух третей, мера пресечения – от двадцатки до пожизненного, и, как намедни обмолвился Джордж, европейцы именно через такие истории чаще всего попадают в рабы. Трагедия заключена в том, что девчонка не была осведомлена о возможных последствиях, а я, как ты понимаешь, не мог заранее предупредить. Наверное, если бы она знала, на что я способен, когда меня прижимают к стенке, как раненую крысу, она бы остереглась. Виноват ли я в том, что не соответствовал ожиданиям – это уже отдельный вопрос. Моя обязанность, как порядочного гражданина, состояла в том, чтобы сидеть ровно и ждать, вытащит меня адвокат или увы и ах. Я эту святую обязанность нарушил, потому что органически не принимаю условия, в которых моей жизнью распоряжается кто-то другой. Сапиенсу намного проще интериоризировать подобного рода миропорядок, нежели рапаксу, как изволит говорить господин Бейли.