Опять засмеялись. То есть засмеялся, я вдруг расслышал, что смеется один лесоруб. Заблудился, что ли? Отбился от группы, надышался гаванским асфальтовым зноем, получил солнечный удар, вот, теперь здесь смеется в прохладе, не понимая. Подруга его…
Я открыл дверь и посмотрел.
А они стояли во дворе, смотрели на сейбу. Анна ему что-то рассказывала, америкос слушал и то и дело смеялся и указывал пальцем. Анна кивала. Сама она не смеялась, ходила туда-сюда по дворику и рассказывала. А этот косматый пиндос фотографировал все вокруг длинной рукой. И то и дело ржал, вот точно тут было что смешное.
Если бы я увидел, что Анна тоже смеется, я бы вышел.
Она не смеялась.
Глава 11
Вивир афуера
Бассейн был засыпан листьями еще сильнее, чем вчера. И никого не было. Я сел на бортик и поболтал ногами, разгоняя эти листья, когда они разбежались по краям, нырнул. Вода оказалась неожиданно холодной, я замерз, еще не добравшись до дна, оттолкнулся, всплыл, выбрался на сушу. Холодно. Купаться расхотелось. Кувалда так и валялась на дне. Я закутался в полотенце и вернулся в номер.
Скучно. И снова тихо. Я на всякий случай потрогал уши, но уши были холодные. Да и лоб не горячий.
Я не знал, чем заняться. Немного подумал про Анну и этого веселого американца в школе Гагарина. Наверное, друг по переписке из южных штатов, сквайр, потомственный аристократ. Из лучших семей Иллинойса. Потепление отношений, то-се, приехал сюда открывать молодежное отделение ку-клукс-клана. Или зубы полечить. Или студент. Да мало ли дел? Погуляли по старому городу, поели пиццы, а какое, спрашивает, Энни, у вас самое любимое место в Гаване? Школа Гагарина, отвечает Энни. Там, наверное, чудесно, говорит Генри. Или Майкл. Дональд. Давай сгоняем? Бывает.
Почесал руку, хотя не сильно чесалось, ядро вокруг отвердело и точно вглубь погрузилось, вросло в мясо, решился позавтракать.
Завтрак на девятом этаже был как всегда незабываем, народу мало, играли другие музыканты, две скрипки и дудка, думаю, гобой, но аппетита не вызвала даже гуава, выпил два стакана, съел блин, в желудке все свалялось в холодный ком. Кофе не стал пить, и так в голове.
Стал смотреть в окно, в сторону моря, наверное, полчаса смотрел. Все как обычно. Минут через пятнадцать заявилась семья в тельняшках, раньше не замечал их. Новенькие, фотографировали во все стороны и бормотали на непонятном, шведы, что ли. Явились и ждут. Что вот швед может понять в школе Гагарина? Про звездолеты я молчу, ни один звездолет в Швеции за последние шестьсот лет не приземлялся. Хотя нет, Карла XII они вывезли, убив предварительно пуговицей.
Ни мама, ни отец к завтраку не изволили, мне надоело думать про шведов и их незавидную участь, и я отправился разузнать, как там дела у родителей, спустился в родительский номер.
Мама нашлась, лежала на койке и читала сербскую поэзию с голубой обложкой, что-то вроде «Пробушен врх», комета на обложке.
– Все-таки графоманы – чрезвычайно полезные люди, – сказала мама, не отрываясь от «Пробушен врх». – Ничто так не поднимает настроения, как их нестройные гимны. Песни томящихся душ, такая прелесть, такая прелесть… Помнишь, на Рождество в Кислях застряли? Только этим и спасались.
Отец отсутствовал.
– Телик посмотри, – посоветовал я.
– Одну музыку показывают, – сказала мама. – Песни и пляски. И все народные коллективы, мастера маракасов и маримбы. Тоска зверская, в кино, что ли, сходить? Не хочешь?
– И что дают в кино?
– Неделя французского фильма. Тоска зверская. И всё тоска и всё тоска…
– А как «Попутный пес»?
– Что?
– «Попутный пес». Повесть. Ты же пишешь повесть?
Мама поглядела на меня странно.
– Повторяю, никаких повестей я не пишу, – ответила она. – А тебе надо больше гулять. Пойди, погуляй, проветрись немного.
Я и так все время гуляю, но спорить не стал, пошел. «Погуляй», кстати, отличная кличка для собаки, Попутного пса вполне могли звать в детстве Погуляем. А мама… Она стесняется своего «Попутного пса». Как все люди, с младых ногтей занимающиеся литературой, она боится, что ее книга будет недостойна встать на одну полку с великими незабвенными. Я бы на ее месте не стеснялся. Потому что всем плевать. Ну, посмотрят, ну не Пастернак, а кто у нас Пастернак? А если и Пастернак, что мы, Пастернаков не видывали? Зря все эти мамины терзания. Нет, есть шанс, что она ерунду наприсочиняла, но и ерундой никого сейчас не удивишь. И повторениями. И переповторениями. И вообще.