-- Что вы имеете в виду? -- нахмурился Брэйв.
-- Не пугайте адмирала, доктор! -- насмешливо осклабился Коркран. - Он и так достаточно переволновался из-за этих несчастных канаков. Вы представляете, что теперь будет с мировым общественным мнением?
-- Черт бы его побрал! -- с большим чувством сказал Брэйв.
-- Не знаю, джентльмены... -- Нортон встал. -- Для меня человеческая жизнь есть человеческая жизнь, не меньше. Независимо от общественного мнения. Лучевые удары -- это очень болезненно и очень опасно. Вряд ли. они могут быть темой для шуток...
Он шагнул к двери, но в этот момент на пороге появился лейтенант Погги, адъютант Брэйва.
-- Прошу прощения, сэр, -- сказал он. -- Радиограмма полковнику Нортону.
-- Откуда? -- удивленно спросил Нортон, протягивая руку за листком.
-- Из Токио.
Нортон торопливо развернул бланк.
-- Черт... -- хрипло сказал он.
-- Что? Что случилось? -- Брэйв медленно поднялся, опираясь руками о стол.
Нортон протянул адмиралу радиограмму:
-- Мне надо немедленно возвратиться в Японию. Наступила тишина. Наконец Брэйв осторожно положил желтый листок на стол и провел ладонью по побледневшему лицу.
-- Так, -- проговорил он. -- Ну что ж... Погги! (Адъютант выжидательно глядел на адмирала.) Мой самолет -- для мистера Нортона. В Токио, сейчас же!
* ЧАСТЬ 2. НЕБО ГОРИТ. *
новый год
Для японца -- во всяком случае, для японца, не потерявшего голову и уважение к традициям в неразберихе войны и в сутолоке жизни больших городов, -- Новый год -- всегда событие исключительной важности. Те, кто в полночь тридцать первого декабря с благоговением прислушивается к звонким ударам храмового колокола, знают, что с последним, сто восьмым ударом, все неприятности, пережитые в старом году, исчезают, рассеиваются, как дурной сон, и жизнь снова начинает сиять чистым светом радости и надежд. Поэтому к встрече нового, 1954 года, или 29 года эры СЕва (В Японии летоисчисление ведется не по европейскому образцу, а по годам правления императоров. Эра Сева началась со вступлением на престол императора Хирохито в 1926 году), в семье Сюкити Кубо-сава готовились по всем правилам. Накануне старая КиЕ, маленькая Ацу и Умэ тщательно и ревностно провели "сусу-хараи" -традиционную уборку дома: известно, что счастье и удача нового года входят только в чистый дом. На улице, перед входом в дом, были установлены красивые "кадо-маду" -- каждая из трех косо срезанных стволов бамбука, украшенных ветками сосны и сливы, -- символизирующие пожелание здоровья, силы и смелости. Над дверью красовался внушительный "симэ-нава" -- огромный жгут соломы, охраняющий дом от всякого зла и несчастья. Кладовая была полна съестных припасов, праздничных кушаний и напитков, которыми хозяину и домочадцам предстояло угощаться и угощать в течение всей первой недели января; в шкафу для каждого члена семьи было приготовлено свежее белье и новая одежда. А в самой большой и светлой комнате стоял низенький столик, покрытый двумя листами чистой бумаги, на котором лежали друг на друге, увенчанные аппетитным красным омаром, два "кагами-моти" -- символы удачи -- круглые пироги из толченого отваренного риса. Им предстояло пролежать до одиннадцатого января, чтобы затем быть добросовестно съеденными.
Короче говоря, праздник обещал быть по-настоящему радостным и веселым, как это принято в каждой семье порядочного японца.
Сам Сюкити Кубосава, в прошлом ефрейтор корпуса береговой обороны, а ныне радист рыболовной шхуны "Дай-дзю Фукурю-мару", что в переводе означает "Счастливый Дракон No 10", считал себя человеком передовым и не придавал какого-либо значения декоративной стороне новогоднего праздника. Но, во-первых, эта сторона кое-что значит для торжественного настроения, без которого немыслимы праздники подобного рода; во-вторых, как и всякий истинный японец, Кубосава был немного суеверен и втихомолку верил в чудесные свойства "кадо-мацу", "симэ-нава" и прочих атрибутов встречи Нового года. Поэтому он никогда не мешал теще, этому великому, известному всему Коидзу знатоку старых обычаев, действовать по-своему. И КиЕ старалась в полную меру знаний и способностей.
Шумная, суетливая, она успевала работать сама, давать указания маленькой Ацу и старшей внучке и отвечать на бесконечные вопросы семилетней Ясуко.
Кубосава, расположившись на чистой циновке с газетой в руках, с любопытством прислушивался к разъяснениям старухи по поводу "кагами-моти". Оказывается, эти круглые сухие ковриги делаются по образу и подобию счастливого зеркала, при помощи которого в незапамятные времена боги выманили из пещеры обиженную богиню света Аматэрасу.
-- А почему? -- спросила Ясуко. -- Как же? Разве Ясу-тян (Тян -суффикс, придающий японским именам уменьшительно-ласкательный оттенок) не знает, что солнышко приносит нам свет и тепло? Солнышко и есть сама великая Аматэрасу, наша прародительница. Она дает нам свет и счастье. Вот бабушка и испекла кагами-моти, чтобы в новом году в наш дом пришло счастье...
-- И сусу-хараивы тоже делаете для этого?
-- Конечно! Нельзя пыль и грязь переносить из старого года в новый. Не будет удачи.
-- Значит, в прошлом году мать убрала дом не так, как надо... -- не удержался Кубосава.
-- Что вы, что вы, Сюкити-сан! (Сан -- суффикс, употребляемый в японских именах при почтительном обращении.) Нельзя так говорить -- удача может обидеться!
Кубосава вздохнул. Удача... Конечно, со стороны могло показаться, что он достаточно удачлив. Стотонная шхуна, на которой он служил, принадлежала самому Нарикава -- человеку, весьма уважаемому в Коидзу. Хозяин благоволил к нему за почтительность и усердие, за то, что он в свое время был в армии и понимал толк в дисциплине. Зарабатывал Кубосава не очень много, но все же гораздо больше, чем простой рыбак. Кроме того, должность ставила его в привилегированное по отношению к прочим положение: он входил в рыбацкую аристократию, в тот круг людей, к которому принадлежали капитаны, начальники лова -- "сэндо", радисты. Как будто бы ясно, что оснований жаловаться на судьбу у него не могло быть. А между тем счастье упорно обходило его домик, В котором он жил с женой, двумя дочками и старухой тещей. Дело в том, что "Счастливому Дракону" не везло. Своего названия он не оправдывал, возможно, потому, что был десятым "Счастливым Драконом", зарегистрированным в списках государственной инспекции морского промысла. Как бы то ни было, улов и, следовательно, доля в наградных с каждым рейсом становились все меньше и меньше. А во время последнего плавания несчастная шхуна попала в индонезийские воды и была задержана за браконьерство. Поистине несчастливый год! Хорошо еще, что удалось откупиться от пограничников уловом. Обычно такие дела оканчивались конфискацией орудий лова и даже самой шхуны, а команду во главе с капитаном сажали на шесть месяцев в тюрьму.