Теперь он вспоминал об этих годах с томительным стыдом. "Ничего не поделаешь, -- вздыхал Митоя, стараясь оправдаться перед самим собой. -Тоталитарное государство рвалось к мировому господству, и, казалось, само небо готово было покарать тех, кто вздумает противиться этому безумному маршу. Правительство никому -- ни ученому, ни крестьянину -- не позволяло оставаться в стороне от своей авантюры, словно стремилось связать весь народ круговой порукой". И он, Митоя, был всего лишь жертвой этого трудного периода.
Во всяком случае, Митоя были чужды бредовые идеи превосходства расы Ямато над остальным человечеством, и над американцами, в частности. Его отвращение к американцам имело источником совсем иные соображения. Если бы кому-нибудь удалось вызвать Митоя на откровенность, доктор, вероятно, рассказал бы о двух случаях из своей жизни,
Первый произошел в те годы, когда Митоя учился в одном из известных университетов в США. Однажды ка-кой-то весьма посредственный студент и выдающийся член фашиствующего "Американского легиона", нисколько не стесняясь присутствием Митоя, громогласно сказал: "Эта талантливая макака до подлости вежлива, а подла она в меру своей талантливости". Все, кто слышал это, даже те, кого он считал добрыми товарищами, расхохотались. Его самолюбие, самолюбие японца, было уязвлено, хотя он и убеждал себя, что остальные студенты американцы отнюдь не заодно с этим завистливым подлецом.
Другой случай относится к событиям, имевшим место в сентябре 1945 года.. Только что на борту линкора "Миссури" был подписан акт о капитуляции Японии. Доктор Митоя стоял у окна госпиталя и с ужасом и болью смотрел, как происходит нечто совсем невероятное: американские войска на улицах Токио! По городу проходили части 1-й кавалерийской дивизии. "Джипы" и танки, облепленные здоровенными солдатами в касках набекрень, с ревом и грохотом катились бесконечным потоком. И вдруг один из танков, неуклюже развернувшись на повороте, сбил пустой цветочный киоск. Бешеный хохот, свист, улюлюканье заглушили лязг металла. Доктор Митоя поспешно отодвинулся от окна. Теперь в его сердце рядом с неприязнью прочно поселился страх. Чудовищные, беспощадные бомбардировки -- это война, это можно понять, а вот сбить железной махиной маленький, никому не мешавший киоск и дико веселиться по этому поводу...
И теперь, восемнадцатого марта 1954 года, он растерялся, увидев в своем кабинете сухощавого седого янки с усталым лицом, в куртке защитного цвета, заправленной в военные брюки. Когда же он, приглядевшись, узнал гостя, его растерянность и досада только увеличились. Впрочем, он сразу овладел собой. Навстречу американцу из-за широкого стола не спеша поднялся совершенно лысый маленький спокойный японец в европейском костюме. Гладкое лицо, обтянутое пергаментной кожей, ничего не выражало, а черные глаза за толстыми стеклами черепаховых очков разглядывали гостя с равнодушным недоумением.
-- Позвольте представиться, -- сказал американец.-- Нортон, начальник Хиросимского отделения АВСС.
Доктор Митоя поклонился учтиво и прижал руку. к левому боку.
-- Я уже имел удовольствие встречаться с вами, мистер Нортон, -сказал он. -- Кажется, это было два года назад. Мы виделись у нашего министра здравоохранения господина Хасимото. Садитесь, пожалуйста.
Директор госпиталя прекрасно говорил по-английски, и только иногда мягкое "р", проскальзывавшее вместо непривычного для японца "л", выдавало, что этот язык не является его родным.
Нортон погрузился в кресло напротив Митоя и вытянул ноги. Митоя опустился на стул, пододвинул через стол гостю сифон и небольшой лакированный ящик:
-- Содовая, сигареты, прощу вас.
-- С удовольствием. А, "Лаки Страйк"! Совсем как в Штатах, в добрые студенческие времена, не правда ли? Благодарю вас.
Американец закурил.
-- Вы, конечно, не очень удивлены моим посещением; мистер Митоя, не правда ли?
-- Во всяком случае, оно доставляет мне большую честь и большое удовольствие, -- механически отозвался тот.
-- После хлопотливого служебного дня? -- рассмеялся американец. -- Не будем тратить драгоценное время на комплименты. С вашего разрешения, я перейду прямо к делу.
-- Прошу вас, мистер Нортон.
Нортон вдруг замялся. Его почему-то смущала зеленоватая полутьма над бумажным абажуром настольной лампы, голые стены, непроницаемое, как маска, темное лицо хозяина, сидевшего очень прямо по ту сторону стола. "Ученый с таким именем и директор такого госпиталя мог бы иметь более подходящий каби-нет", -- мельком подумал Нортон и тут же рассердился на себя.
-- Коротко говоря, -- несколько резко произнес Нортон, -- меня интересуют два пациента, поступившие к вам пятнадцатого.
"Так оно и есть, -- подумал Митоя. -- Теперь они не дадут нам покоя". Но лицо его по-прежнему оставалось усталым и равнодушным.
-- Позволено ли будет мне узнать, мистер Нортон, с какой точки зрения они вас интересуют? И что именно вы хотите знать о них?
Лицо Нортона изобразило глубочайшее изумление.
-- Разве вам не звонили из министерства иностранных дел? -- спросил он растерянно.
Доктор Митоя покачал головой:
-- Не понимаю, какое отношение министерство иностранных дел может иметь к делам моего госпиталя.
-- Значит, ваши чиновники опять все перепутали! -- раздраженно сказал Нортон. Он спохватился и слегка покраснел. -- Простите, пожалуйста. Дело в том, что я вынужден был вылететь сюда из ...э-э... из Хиросимы по настоятельной просьбе наших дипломатов. Мне передали, что здесь находятся двое больных, которые... м-м... которые могут представлять для нас большой интерес. Причем добавили, что персонал вашего госпиталя не в состоянии не только лечить их, но даже поставить диагноз, и что вы, вы лично -понимаете? -- требовали приезда американских врачей.
Доктор Митоя не проронил ни слова и не пытался перебить собеседника, и Нортон подивился стоическому спокойствию, с которым японец снес эту внезапно обрушившуюся на него пощечину.
-- Как бы то ни было, -- после короткой паузы продолжал Нортон, -будем считать это просто досадным недоразумением и приступим к делу. Меня интересует об этих больных все: обстоятельства их заболевания, ход болезни, как они попали к вам, какие меры вами приняты и так далее.