Сэндо раскрыл было рот, но тут вмешался Одабэ.
-- Я -- капитан этой шхуны, господин доктор, -- слабым, прерывающимся голосом сказал он. -- Подобного рода вопрос должен быть обращен ко мне.
-- Слушаю вас, -- придвинулся к нему Нортон.
-- Я ничего не могу сообщить вам нового, господин доктор. То, что знают репортеры, и то, что выявит официальная комиссия, в точности совпадает с тем, что было на самом деле: в момент взрыва "Счастливый Дракон" находился в сорока милях от границы запретной зоны.
-- Это неправда, -- строго сказал Нортон.
-- Это правда, -- возразил Одабэ и снова закрыл глаза.
-- У нас есть сведения, что вы находились в запретной зоне...
-- Не были мы там! -- крикнул сэндо.
-- Поймите, нам нет дела до того, с какой целью вы туда заходили -ловить рыбу или...
-- Простите, мистер Нортон, -- мягко, но настойчиво сказал один из врачей японцев, -- мне кажется... извините, если я неправ... Мы призваны лечить их, а не вести следствие.
-- Разумеется, коллега, -- спохватился Нортон. -- Я, кажется, действительно увлекся. Но поймите, мне очень важно выяснить этот проклятый вопрос, и не моя вина в том, что он похож на вопрос следователя... Ну ладно, будем считать, что они находились на расстоянии в сотню миль. -- Он поднялся со стула. -- Мне кажется, мы можем идти, господа... До свидания, друзья мои, желаю вам скорейшего выздоровления! Скоро мы снова увидимся.
Американцы и нисэй вышли, прикрыв за собой дверь.
-- Скажите, пожалуйста, -- обратился Мотоути к врачам японцам, -- они и вправду будут лечить нас?
-- По-видимому, да.
-- Но если мы не захотим?
Один из врачей положил руку на плечо механика и сказал грустно:
-- У нас нет выбора, господин Мотоути. К сожалению, нисэй прав. Это крупные специалисты по атомным болезням. И потом... они ведь не причастны к вашему несчастью.
-- Куда теперь? -- спросил Нортон, выйдя из палаты.
-- В Первый национальный госпиталь, и прежде всего в палату триста одиннадцатую.
-- Этот... Кубосава?
-- Совершенно верно. Наиболее пострадавший. Нортон двинулся было по коридору, но остановился.
-- Я совсем забыл, Мэрилл, -- сказал он: -- в истории болезни этого маленького бунтовщика -- Хомма, кажется? -- отметьте, что весь обратный путь от Бикини до Японии он спал на мешке, набитом радиоактивной пылью.
-- Как так?
-- Очень просто. Ему, видите ли, хотелось привезти домой пепел горящего неба, и он, дуралей, набил им свою наволочку.
-- Бедняга, -- пробормотал кто-то.
А Мэрилл задумчиво сказал:
-- Очень интересно! Значит, у нас есть образец интенсивного поражения головного мозга. Чрезвычайно интересно и в высшей степени поучительно! Оригинальный экземпляр. Это нам очень пригодится.
-- Какая чепуха... Дело идет о человеческой жизни. Это все-таки не кролики. И вообще -- здесь не место для таких высказываний, -- покосившись на подходящих врачей японцев, пробормотал Нортон и громко закончил: -Пошли, господа! Не будем терять времени.
ПРОФЕССОР МАСАО УДЗУКИ
В конце апреля директор госпиталя Токийского университета принимал гостя. Это был профессор Масао Удзуки, крупнейший в Японии специалист по лучевой болезни. Знакомство их началось давно, еще в те времена, когда оба они работали в одном из медицинских институтов в Осака. Тогда Удзуки был подвижным, не в меру увлекающимся молодым аспирантом, а теперь перед Митоя сидел грузный старик с одутловатым лицом и редким серебристым бобриком над низким лбом. Их вряд ли можно было назвать близкими друзьями, но они всегда хорошо относились друг к другу и, что редко встречается в ученом мире, уважали друг в друге незаурядного работника и беспристрастного товарища и критика. Впрочем, виделись они сравнительно редко, а с тех пор как Удзуки, по его собственному выражению, окончательно "погряз" в исследованиях и лечении радиоактивных поражений, встречи их совсем прекратились, и отношения ограничивались посылкой поздравительных писем и телеграмм. Этот визит был первым за последние несколько лет.
Дымя сигаретой, взятой из красивого лакированного ящика, Удзуки говорил, скаля в невеселой улыбке щербатые темные зубы:
-- Япония -- несчастная страна, я японцы -- несчастный народ. Кажется, со времени основания империи мы ввязывались в любую международную склоку, какая только затевалась на расстоянии менее тысячи миль от нас. Нам только и не хватало драки с соседями или друг с другом!
-- Положим, -- проворчал Митоя. -- Такова более или менее история любого народа. Возьмите Европу...
-- Любой другой народ ставил перед собой определенную цель и добивался ее. Одни стремились к национальному объединению, другие свергали деспотов, третьи боролись против иноземного гнета, тонули в крови сами и топили других, но они делали это с верой и страстью, а мы, японцы... Два тысячелетия мы воевали между собой или пытались оттягать у ближайших соседей кусочек земли, причем, заметьте, нам всегда доставалось за это, и крепко доставалось... И все для того только, чтобы посадить себе на шею безответственных авантюристов вроде ТодзЕ. (ТодзЕ -- один из главных японских военных преступников, сыгравший большую роль в развязывании войны на Тихом океане. Казнен по приговору Международного трибунала в 1948 году.)
-- Ну, Удзуии-сан... -- Митоя осторожно наполнил крошечные чашечки зеленым сакэ. -- Я бы сказал, что вы сегодня чересчур пессимистично настроены. Утешьтесь. Ведь и другие народы не могут похвастать тем, что плоды пота и крови их отцов слаще. Не вижу большой разницы между нами и ними. Если кто и добился чего-нибудь дельного, так это, конечно, русские.
-- Да, этим повезло.
Они помолчали, прихлебывая крепкий напиток.
-- Возможно, вы и правы, Митоя-сан, -- снова заговорил Удзуки. -- И я сетую на грустную судьбу японского народа только потому, что сам принадлежу к нему. Возможно, другим народам не легче... И сейчас такое время, что все человечество обречено на безмерные страдания, если оно не одумается, не перестанет играть с атомным огнем. Но свое дитя плачет громче всех. Да и со стороны, конечно, видно, что в Японии неблагополучно. Ничего определенного! -- Удзуки презрительно фыркнул. -- Американцы тянут в свою сторону, социалисты -- в свою, промышленники -- в свою. Народ изголодался, оборвался, устал... Поневоле начинаешь думать, нет ли истины в том, что говорят коммунисты.