Митоя покачал головой:
-- Нет, коммунисты не для нас. Хотя даже у вас многие видные люди сочувствуют коммунистам. Возьмите Ояма. А Ямава Гихэй -- знаете, известный биолог, -- он ведь вступил в японскую Компартию. Возможно, он считает, что только коммунисты предлагают пусть тяжелый, но зато определенный выход из того безобразного положения, в котором очутилась наша страна. Не знаю.
-- Между прочим, -- сказал Удзуки, -- как-то я разговорился с рыбаками "Счастливого Дракона", и они рассказали мне о своей жизни. Я выяснил прелюбопытную вещь. Оказывается, многие из наших рыбаков, особенно молодежь, нанимаются на рыболовные шхуны вовсе не ради заработка.
-- Вот как?
-- Заработок за сезон слишком мал -- восемь, от силы десять тысяч иен. Одни только резиновые сапоги стоят тысячу. Рыбаки идут в море для того, чтобы досыта поесть рыбы. Каково? Этого не было даже в годы войны.
-- Да-а... -- Мятоя задумчиво постучал пальцами по столу. -- Кстати, Удзуки-сан, как идет лечение этих рыбаков? За последнее время я так увлекся административными делами, что совсем забросил врачебную практику.
-- Лечение идет скверно, -- не сразу ответил Удзуки. -- Очень скверно. У всех тяжелые поражения костного мозга. И самое неприятное -- крупные концентрации радиоактивной дряни в живых тканях организма. Сейчас пробуем переливание крови -- возможно, это и поможет. Самочувствие у всех у них ужасное, не исключая тех семерых, которые находятся в вашем госпитале. Но хуже других состояние радиста Кубосава. Боюсь, что у него поражена еще и печень.
Он задумался на минуту, потом вдруг оживился;
-- Помнится, вы рассказывали, как неласково встретили Нортона ваши пациенты со "Счастливого Дракона". Представьте себе, такая же история повторилась и в Первом национальном. Больные заявили, что они не морские свинки и не позволят производить над собою опытов. Словно сговорились. Насилу я их успокоил. Но американцы страшно обиделись. Нортон заявил протест. Кричал, что такого варварства не было со времен холерных и чумных бунтов, что это не что иное, как заговор и саботаж со стороны японских врачей, что он будет жаловаться, что умоет руки и так далее...
-- Настоящий скандал, -- прищурившись сказал Митоя. -- Рыбаки поставили меня в неловкое положение. Я.тоже в разговоре с Нортоном упомянул о морских свинках, и теперь он, разумеется, убежден, что больных подстрекал я, хотя мне в голову это не приходило.
-- К сожалению, у нас нет выбора, -- вздохнув, отозвался Удзуки. -Пусть они экспериментируют, только бы лечили. Будь у меня дюжина, врачей и необходимые препараты, я бы с радостью отказался от великодушной помощи Нортона. Нам в руки попадают далеко не все материалы, которые они получают, исследуя ход болезни.
-- Коммерсанты... Хотят сохранить за собой монополию на лечение, чтобы наживаться потом на каждой облученной душе, -- пренебрежительно буркнул Ми-тоя.
-- Вы просто ненавидите Нортона, Митоя-сан. Мне кажется, дело не только в этом... -- Удзуки закурил и бросил обгоревшую спичку в пепельницу. -Глубже, Митоя-сан, гораздо глубже. Война -- вот в чем дело! Отсюда и секретность. За Нортоном стоят генералы. Ну... не будем говорить об этом. Возможно, я и ошибаюсь... Скажите, что говорят в университете насчет радиоактивных дождей? Не выдумка ли это? Я все никак не соберусь разузнать поподробнее.
-- Кажется, правда, -- сказал Митоя. -- Как мне объяснили, дело здесь очень простое. Масса этого "пепла смерти", как его называют газеты, выброшенная в верхние слои атмосферы, начинает со временем оседать. Попав в насыщенный влагой воздух, каждая пылинка становится центром конденсации, вокруг которого собираются водяные капельки. Так их набираются целые тучи и...
-- Понятно, понятно, -- закивал головой Удзуки. -- Любопытно, насколько это опасно? Вода может растворить в себе часть радиоактивной извести и станет негодной не только для питья, но заразит рис, овощи, фрукты...
-- Говорят, министерство здравоохранения собирается исследовать этот вопрос, -- сказал Митоя, вертя в руках спичечный коробок. -- Между прочим, вчера, выступая по радио по случаю дня рождения императора, дворцовый мажордом объявил, что управление двора запретило готовить блюда из тунца для его величества.
-- Его императорское величество, -- Удзуки привычным движением сложил руки и склонил голову, -- изволил поступить вполне благоразумно, отказавшись от этой опасной теперь рыбы.
Некоторое время оба молчали. Удзуки рассеянно перелистывал какой-то журнал. Вдруг он негромко рассмеялся и протянул журнал Митоя:
-- Посмотрите, уважаемый друг; Как вам это нравится?
Это была карикатура, изображающая сирену, которая, сидя по пояс в морских волнах, звала в свои страстные объятия молодого человека в шляпе и очках. Молодой человек, однако, не спешил погибнуть. Он осторожно протягивал к соблазнительнице что-то вроде рупора с проводами, присоединенными к наушникам.
-- Перед тем как пасть, -- сказал Удзуки, -- он пробует ее на радиоактивность, опасаясь, что она приплыла с Бикини. Остроумно, не правда ли?
-- Во всяком случае, характерно, -- со вздохом отозвался Митоя. -- На мой взгляд, этот молодой человек тоже изволит поступать вполне благоразумно.
Он бросил журнал на стол. За окнами сгущались сумерки.
-- Несчастная страна, несчастный народ! -- пробормотал Удзуки. -- Мало нам землетрясений, тайфунов! Теперь мы еще и единственная в мире нация, стоящая перед угрозой массового радиоактивного заражения.
И он залпом выпил сакэ из своей чашки. Митоя зажег настольную лампу.
...ПЕПЕЛ БИКИНИ"
Губернатор префектуры, старый, умный и очень опытный человек, ехал в Коидзу. Он не любил выезжать из своей резиденции, разве только в столицу, по вызову премьер-министра. Но сейчас случай был исключительный. События лета 1954 года оказались слишком сложными и непонятными даже для него -- старого, много повидавшего на своем веку администратора. Впервые за свою жизнь он почувствовал растерянность. Стыдно было признаться самому себе, что он разбирается в политической обстановке не лучше своего болвана-секретаря, который сидел сейчас на диване напротив и сосредоточенно полировал ногти какой-то замысловатой штучкой. Губернатор презрительно поморщился и отвернулся к окну. Автомотриса, плавно покачиваясь, неслась мимо залитых солнцем лугов, крестьянских домиков с соломенными и черепичными крышами, мимо небольших аккуратных рощиц. Мелькали решетчатые столбы линии высокого напряжения, вдали темнели силуэты горных вершин. Он, глава префектуры, продолжал размышлять губернатор, потерял всякую ориентировку: Происходило нечто странное и страшное, чему не было никаких аналогий ни в истории Японии, ни в истории любого другого государства. Мир встал на дыбы, и даже богам вряд ли известно, чем все это может кончиться.