-- Я не хотел бы огорчать вас, Тотими-сан, -- с беспокойством проговорил Вакасо, -- но дело в том, что...
-- Нет уж, говорите, пожалуйста... Мы, рыбаки, люди темные, можем и ошибиться.
-- Вот видишь, сэндо! -- весело сказал Мотоути. -- Выходит, что знать повадки тунца и уметь считать по пальцам -- еще не все, что нужно умному человеку.
-- С вашего разрешения, я объясню, -- поспешно сказал Вакасо. Он подумал немного. -- Конечно, я не специалист, но это довольно очевидно. Гм... Видите ли, эти два с половиной миллиарда иен американцы выплатят... если только выплатят... нашему правительству, а не вам. Об этом писали и в газетах. Сумма компенсации предназначена для покрытия всех -- понимаете, всех -- убытков государства, причиненных водородным взрывом.
-- Но ведь пеплом смерти засыпало нас, а не государство! -- хрипло сказал сэндо.
-- Это верно. Однако в первую очередь деньги получите не вы, а рыбопромышленники, которые потеряли сотни миллионов на зараженном тунце...
-- И наш Нарикава, -- вставил механик.
-- Да, господин Нарикава тоже, конечно, получит. Затем, по-моему, выплатят рыбоконсервным заводчикам. Страховым обществам. Военному ведомству...
-- А оно-то при чем тут? -- удивился Мотоути.
Вакасо засмеялся:
-- Военному ведомству всегда перепадет из любых средств. Дальше... Министерству здравоохранения за ваше лечение. Правительственным чиновникам... гм... за надзор и все такое прочее. Ну, и многим другим.
-- А как же мы? -- чуть не плача, пробормотал сэндо.
-- А нам, -- с издевкой сказал Мотоути, -- принесут оставшиеся крохи и скажут: "Вот вам за ваши обожженные потроха, подавитесь и не нойте".
-- Э-э... это вы уж слишком, господин Мотоути, -- покашливая, сказал .Вакасо. -- Конечно, пострадавшие будут вознаграждены. Ну, не сто миллионов, правда, но все же... Думаю, вы получите достаточно, чтобы безбедно прожить до конца своих дней.
-- Хоть по сто тысяч досталось бы! -- Сэндо, мокрый от волнения и разочарования, выглядел таким жалким, что даже механику стало жаль его.
-- Ничего, Тотими-сан, -- серьезно проговорил он. -- Выдадут достаточно для того, чтобы безбедно дожить свой век. Впрочем... ведь теперь все равно не выдадут -- мы подписали воззвание...
Вакасо засмеялся:
-- Вы большой весельчак, господин Мотоути. Но не надо шутить так зло. Господин Тотими может обидеться. Я не думаю, чтобы ваши подписи как-нибудь повлияли на вопросы компенсации.
Сэндо, отвернувшийся было к стене, стремительно сел на постели:
-- Не повлияют, вы говорите?
-- Конечно, нет.
-- Дайте-ка мне карандаш и эту штуку. -- Он долго примеривался, крутил карандашом над бумагой, поглядывая исподлобья то на Вакасо, терпеливо сидевшего на стуле, то на Мотоути, затем вдруг решился и торопливо нацарапал свою подпись. -- Я тоже не хуже других, -- пробормотал он. -- А вдруг это все-таки поможет?
Когда Вакасо распрощался и ушел, унося под мышкой свой портфель, Мотоути долго лежал на спине, закинув руки за голову, и размышлял. Пожалуй, вряд ли он поставил бы свою подпись, если бы не был сам жертвой "пепла Бикини"... если бы не приходили к нему со всего света слова привета и утешения... если бы не плакала Умэко... если бы... Нет, Мотоути изменился. Изменился и никогда не станет прежним. А сэндо...
Он заснул...
Утром больные, доктора, Токио, вся Япония узнала, что у радиста Кубосава отказывается работать сердце.
ПАЛАТА No311
-- Удзуки-сан! Удзуки-сан!
Профессор с трудом раскрыл глаза и сел на кровати. За окном кабинета было темно, на потолке застыл световой квадрат от наружного фонаря.
-- Удзуки-сан! Вы проснулись?
-- Да-да. В чем дело?
-- Кубосава опять плохо. Слабеет сердце.
-- Иду. -- Удзуки неловко поднялся на ноги и взглянул на часы.
Четверть второго. Значит, он проспал всего полчаса. Полчаса за последние двое суток. Но сон уже улетел от него. Он наскоро причесался и вышел в коридор. Ковровая дорожка заглушала шаги. У двери в палату он помедлил, машинально разглядывая табличку с номером "311". Палата No 311. Уже несколько месяцев внимание всей Японии приковано к этой палате. Да и только ли Японии?..
Кажется, весь мир неустанно следит за борьбой со смертью, которая идет сейчас в стенах этого госпиталя. Весь мир хочет знать, чем окончится история болезни пациента палаты No 311, удастся ли профессору Удзуки и полковнику Нортону сохранить эту жалкую человеческую развалину, которая вот уже полгода мечется между жизнью и смертью за этой дверью... Профессор тряхнул головой, как бы отгоняя не относящиеся к делу мысли, и решительным движением толкнул дверь.
В палате было светло и немного душно. Посредине на койке, головой к южной стороне, лежал укрытый простыней Кубосава. Желтое с пепельным оттенком лицо его отчетливо выделялось на фоне безукоризненной белизны постельного белья. Глубоко в нос уходил резиновый шланг от кислородного датчика (Кислородный датчик -- устройство для искусственной подачи кислорода в легкие больного.), стоявшего рядом на столике со стеклянной крышкой. С другой стороны у койки стояли две женщины и девочка -- жена Кубосава, Ацуко, теща КиЕко и старшая дочь Умэко. Все трое смотрели на больного широко открытыми застывшими глазами. Дежурный врач, видимо только что проверявший пульс, засовывал в карман хронометр.
-- Пульс пропадает, -- шепотом ответил он на вопросительный взгляд Удзуки.
-- Кислород?
-- Непрерывно.
-- Температура?
-- Тридцать шесть. Думаю, скоро упадет еще ниже.
-- Введите тонизирующее. (Тонизирующее -- средство для усиления жизнедеятельности организма.)
Пока врач готовил шприц, Удзуки отошел к окну, откинул портьеру. На подоконнике лежала груда бумаг. Это были телеграммы со всех концов страны с выражением соболезнования, с призывом не терять надежды, с наивными, но искренними советами. Удзуки взял одно из них: "Как это могло случиться? Что можно поделать, если не в силах человеческих помочь вам? Неподалеку от нас есть храм, в нем имеется каменная статуя Будды, именуемая "ГЕгЕ-сама". Если потереться с молитвой больным или ушибленным местом об эту статую, то болезнь как рукой снимет. Я сам испытал это. Особенно, как говорят, таким способом хорошо изгонять злого духа из печени. Не теряйте надежды, держитесь твердо..."