— У меня была мать… Я не любила её, но не могла признаться себе в этом, — голос дрожал. — Она подавляла меня, пыталась лепить под себя, как глину. Я боялась её ослушаться. Боялась даже думать, что имею право хотеть чего-то своего.
— Оу, классика жанра, — пискнула пикси. — А папочка?
— Его почти не было в моей жизни, — Элис судорожно вдохнула. — Иногда появлялся, приносил подарки, пытался играть роль хорошего родителя. Но это было напускное. Он любил говорить: «Я ради вас горы сверну!»… А потом не делал ничего.
— Ууу, какие убогие смертные, — скривилась пикси. — Значит, тебе приходилось справляться самой?
— Да… Я жила одна. Работала. Влюблялась. Разочаровывалась.
На секунду в сознании всплыл момент: она сидит в темноте на кухне, перед ней чашка чая, но он уже холодный. Внутри — пустота, удушающая, безжалостная.
— Были… моменты, — продолжила она, с трудом собирая мысли в целое. — Мне было восемнадцать, и я встречалась с парнем. Тогда он казался мне идеальным… но однажды...
Грудь сдавило стальными тисками.
— Однажды я узнала, что он спал с моей подругой.
— Ой-ой! — пискнула пикси, хлопая в ладоши. — Драма, интриги, измены! И что ты сделала?
— Простила, — прошептала Элис.
Пикси застыла.
— Простила? — в голосе звучало искреннее недоумение. Простить близкое душе существо, хотя тот и причинил боль? Уму непостижимо.
На секунду её взгляд изменился — блеснул чем-то задумчивым. Она быстро моргнула, отгоняя ненужные мысли, и украдкой взглянула в тёмный угол, где скрывался её наставник. Только один раз в жизни она видела, как можно простить того, кто разрушил тебя. Только один раз. Тогда это было исключением… Тогда это было чем-то большим. Но думать об этом не хотелось.
Её взгляд вернулся к Элис, и прежняя насмешливая ухмылка снова заиграла на губах.
— Я… я не хотела терять его. Я думала, что он изменился. Что это была ошибка… Я… — Элис запнулась, губы дрожали, слова давались тяжело. — Я была беременна…
— Ахахаха! — заливисто расхохоталась пикси. — Вот ты дурочка! Он же потом снова тебе изменил, да?
Элис не ответила. Ребенка она в любом случае тогда потеряла. Это до сих пор приносило неимоверную боль, но нельзя было уже ничего изменить.
— Ну, теперь всё стало ещё банальнее, — вздохнула она, закатив глаза. — Ожидала чего-то более… хм… пикантного.
— Ох, да ладно, я уже заскучала, — пикси отмахнулась, словно смахивая с плеча невидимую пылинку. — Вся эта бытовая мелодрама такая… предсказуемая.
Вены на руках Элис снова вздулись, как змеи под кожей, а затем пронзительная боль полоснула по давно оголенной груди. Она закричала. Пикси мурлыкнула от удовольствия, обводя кончиком ногтя ошметки разодранной плоти.
— Тише, тише, моя хорошая. Я всего лишь пытаюсь разбудить тебя.
Она нежно склонилась к уху, её голос стал пронзительным шёпотом..
— Так кем ты была в самом начале?
Маленькие, хрупкие на вид пальцы коснулись её руки, и внезапно обрушилась невыносимая боль. Крик сорвался с губ Элис прежде, чем она осознала, что произошло. Что-то тёплое и липкое стекало по её запястью. Она с трудом посмотрела вниз.
Палец.
Один из её пальцев… исчез.
— Вот теперь начнётся самое интересное, — мурлыкнула пикси, с восхищением разглядывая окровавленный трофей у себя в ладони.
Пикси развлекалась её пальцами — то играла с суставами, наслаждаясь их податливостью, то оставляла на коже следы от раскалённого железа, вырисовывая узоры. Иногда с хихиканьем изучала ногти и собирала их в баночку, будто коллекционные драгоценности.
Но это было детской забавой.
Главное — душа. Она не ломалась.
Элис кричала, задыхалась, теряла сознание, но когда приходила в себя — тело было целым. Будто ничего не случилось. Будто всё это… всего лишь дурной сон.
Но оно повторялось. Снова. И снова.
Вскоре пикси потеряла терпение. Она позвала наставника. В отличие от первой, он не играл. Он ломал.
Они безжалостно испытывали её пределы, выворачивая суставы до хруста, проверяя, насколько тело гибко перед лицом боли. Крики наполняли воздух, синяя кровь заполняла комнату свежими брызгами, но пытки не прекращались. Они наблюдали за её реакцией, за тем, как изломанные конечности теряли чувствительность, как с каждой новой пыткой тело девушки все быстрее восстанавливало утраченное. Им было любопытно, насколько далеко зайдёт эта странная регенерация — и где пройдёт та черта, за которой даже она окажется бессильной.
Где-то на третьем месяце она уже не кричала.
Со временем эмоции притупились. Тело раз за разом подвергалось разрушению, но всякий раз восстанавливалось, будто насмешливо отвергая саму возможность смерти. Боль не ослабевала, а лишь становилась привычной. Разум тонул в хаосе пережитого ужаса, не успевая отдохнуть между новыми циклами страданий. Следов на коже не оставалось, конечности возвращались на место, но душа… душа уже не могла исцелиться. Надежды больше не было.