Меня вырвало из воспоминания так резко, что я не сразу смог вдохнуть. Воздух обжёг грудь. Мир снова стал мягким и тусклым. Ни огня, ни мрака — лишь молочная пустота, наполненная эхом чужих чувств. Я тяжело дышал, стоя на коленях. Горло пересохло, пальцы дрожали. Мне казалось, будто я прожил не одну жизнь, а тысячу — и в каждой сердце рвалось от бессилия.
Рядом, на сером полу, свернувшись в подобие кокона и обнимая дрожащее тело руками, сидела Элис. Та же девочка, что только что исчезла в огне. Только теперь взрослая, израненная и сломленная воспоминаниями, которые бесчисленное количество времени прятала за улыбками и упрямством.
Она закрыла лицо ладонями, плечи подрагивали от глухих рыданий. Я медленно подошёл, опустился рядом, не касаясь.
— Элис? — негромко позвал я.
Её взгляд метнулся в мою сторону. Но там не было ни узнавания, ни гнева, ни страха. Одно лишь беспамятство.
— Кто ты? И где я?
Её голос звучал мертвенно. Тонкий, как дыхание ветра над обрывом.
— Это я… Астарон. — сказал я, тихо. — Я был с тобой в воспоминании. Это часть твоей памяти.
— Я… я не знаю, кто это был. — Она сглотнула и закрыла лицо руками. — Почему мне так больно?
— Что ты чувствуешь?
— Только боль. — прошептала она. — Будто… будто кто-то вырвал меня изнутри и вернул обратно, но лишь частью. Я не…
Её голос дрогнул.
— Я не помню ни себя. Ни тебя. Ни этого мальчика… Ни того ужаса. Но он живёт во мне. Он сжимает мою грудь, словно кандалы, и я не знаю — жива ли я. Была ли я где-то?.. Я существовала? Или всё это выдумка, сон?
Я протянул руку, неуверенно, чтобы она могла оттолкнуть, если захочет. Но вместо этого её пальцы судорожно вцепились в мои, как будто я — последнее, за что можно держаться.
— Это не твоя вина, Элис, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Ты была ребёнком. Ты просто хотела жить.
— Но он умер, — прошептала она. — Мы оба умерли в тот день.
— Не вини себя за чью-то ненависть, дитя.
Она долго смотрела, будто пытаясь поверить. А потом разрыдалась в голос без стыда и сдержанности. Я неловко обнял её. Просто держал, пока она плакала. Пока её тело не перестало дрожать. Пока душа не выплеснула наружу ту самую боль, что годами давила в груди и делала её сильной, но одинокой.
В молчании мы сидели, прижавшись друг к другу. Пространство стало светлее, теплее.
— Прости, что заставил тебя пережить это снова, — шепнул я.
— Нет, — качнула она головой. — Я... благодарна. Ты вернул мне нечто важное и давно забытое.
— Я здесь, чтобы помочь тебе вспомнить. Вернуть ту часть тебя, что ты потеряла, — сказал я тихо. — Не знаю точно, как… или куда идти. Но уверен, мы что-нибудь придумаем.
Я попытался улыбнуться — настолько искренне, насколько это вообще было возможно в тот момент. Элис хлюпнула носом, вытерла тыльной стороной ладони мокрые щеки и наигранно рассмеялась:
— Твоя улыбка вызывает у меня странное желание стереть её с твоего лица. Такая… раздражающая.
— Да ты что?! Я же от всей души! — искренне изумился я.
— Значит, душа у тебя соответствующая.
— Не может быть! — возмутился я, хлопнув себя в грудь. — Я самый чистейший, белейший, чудеснейший дракон из всех, кого знал тот мир!
— Ага. И самый самовлюблённый, насколько я успела заметить.
— Ну а как меня не любить? — мой голос стал преувеличенно важным, а лицо наверняка — неприлично самодовольным.
И всё же… я был рад. Рядом со мной сидела не безликая тень боли, а девушка. Моя ученица. С едва заметной, живой улыбкой.
— И что же ты предлагаешь, о чудеснейший? Как мне вернуть себя?
Я нахмурился. Шестерёнки в голове крутились с явным скрипом, но иного варианта, кроме того, что мы уже испытали, не находилось.
— Давай искать порталы. Или хотя бы странности. Что-то, что выделяется на фоне этого… белого всего.
— Хм… Идёт, — отозвалась Элис скептически.
Мы бродили какое-то время — не зная, сколько прошло. Пространство жило своей нелогичной жизнью: временами оно дрожало, покрывалось трещинами или рябью, а местами вдруг всплывали вещи, точно вырванные из чужих миров. Старые часы. Полусгнивший стол. Ветхий фонарь, в котором горел синий огонь. Взгляд Элис вдруг зацепился за нечто странное.
— Что там?..
Среди белого тумана, там, где, казалось, не может быть жизни, стоял цветок. Один-единственный. Стебель — тонкий и изогнутый, листья — пыльно-зелёные.