Сколково.
Даже с воздуха это выглядело внушительно. Периметр — двойной, с вышками и автоматическими турелями, между внутренним и внешним кольцом — полоса расчищенной земли, по которой даже мышь не проскочит незамеченной. За периметром — территория бывшего инновационного центра, перестроенная под нужды ГенТек настолько основательно, что от исходной архитектуры, пожалуй, не осталось ничего. Корпуса, ангары, какие-то приземистые строения без окон — складские или технические, не разобрать. И в центре, возвышаясь над всем этим хозяйством, как гвоздь, забитый в череп города — главная башня. Не небоскреб, нет — скорее укрепленная шахта, массивная, серая, с антенными модулями на верхних ярусах и характерным куполом ретранслятора на крыше, от которого веером расходились тарелки связи. Полагаю, то, ради чего и заварилась вся эта каша — под этим зданием. Ядро. Гребаное ядро Эдема…
Турелейя насчитал семь штук только на видимом участке периметра, а «Скат» — я запустил его на секунду, быстрым импульсом, стараясь не привлечь внимания, — показал еще с десяток точек, которые визуально сливались с конструкциями зданий. Двор патрулировали рапторы. Тяжелые, увешанные дополнительными модулями вооружения, не чета тем, что бродили по московским улицам. Эти были ухоженные, заряженные, в полной боевой выкладке. Патрулировали периметр неспешно, по устоявшимся маршрутам, с видом собак, которые привыкли охранять двор и знают каждый его угол.
А потом я увидел кое-что, от чего по спине пробежал отчетливый холодок.
Бастионы. Два. Стояли в стороне, у дальней стены корпуса — неподвижные, массивные, угрожающие. Тяжелые штурмовые роботы, каждый увешан вооружением так, что со стороны выглядел как ходячий арсенал. Рапторы рядом с ними смотрелись цыплятками возле мамы-квочки. Сейчас они стояли в режиме энергосбережения — опущенные манипуляторы, погашенные сенсоры, неподвижные башни, — но от этого легче не становилось. Бастион в активном режиме — это конец разговора. Для всех, кто имел неосторожность оказаться в радиусе поражения.
Я смотрел на все это и думал, что наш план, который и без того был, мягко говоря, авантюрой, в контексте этой обороны выглядел примерно как попытка вскрыть банковское хранилище перочинным ножом. Вырубить ПВО и ретрансляторы изнутри, ага. Вчетвером. Что может быть проще?
Бум!
Подзатыльник прилетел неожиданно и звонко. Голова мотнулась вперед, в глазах мигнуло, и я чуть не прикусил язык. Хорошо, что руки были скованы — иначе рефлексы сработали бы быстрее разума, и конвоир лишился бы как минимум руки. А как максимум — головы. Несколько секунд я сидел, стиснув зубы и заставляя себя не двигаться, пока в затылке пульсировала тупая боль.
— В пол смотри, — буркнул конвоир справа. — Нечего по сторонам зыркать.
Я медленно опустил взгляд. В пол — так в пол. Запомнил и ладно. Бастионы, турели, рапторы, двойной периметр. Картинка сложилась, и она мне категорически не нравилась. Впрочем, как раз в этом ничего удивительного не было.
Мультикоптер заложил вираж и с мягким креном пошел на посадку. Несколько секунд — и шасси плавно коснулись посадочной площадки. Гул винтов начал стихать, переходя из рева в тягучий свист. Рампа поехала вниз, впустив внутрь поток воздуха — прохладного, с привкусом бетонной пыли и машинного масла.
Нас посадили на крышу одного из корпусов — плоскую, залитую бетоном площадку с нанесенной разметкой для посадки и парой технических будок по краям. На площадке нас уже ждали. Еще четверо бойцов в экзоброне — и два боевых геллхаунда.
Геллхаунды стояли по бокам от группы встречающих, и при виде них мне стало по-настоящему не по себе. Не потому что я боялся собак — даже кибернетических. А потому что эти были не похожи на Гэла примерно так же, как волк не похож на домашнего пса. Тяжелая боевая броня — сегментированная, вороной черная, с красными огоньками активных сенсоров. Массивные нижние челюсти, усиленные титановыми накладками. Глаза — не живые, теплые, как у Гэла, а мертвые красные точки, отслеживающие каждое движение с нечеловеческой точностью. Идеальные машины для убийства, от которых не убежишь и не спрячешься. Под броней, наверное, тоже была живая плоть, шерсть и мышцы — но снаружи это были уже не собаки.
Я вспомнил Гэла — его теплые мохнатые уши, мокрый нос, пушистый хвост — и мысленно пообещал, что если выберусь отсюда живым, то буду чесать ему пузо каждый день. Минимум по полчаса. Зверюга заслужил.