Мы вошли в коридор, и тут же створки за спиной ударили друг о друга с таким грохотом, что я едва не нажал на спуск. Одновременно вспыхнул свет.
Перед глазами полыхнуло белым, интерфейс захлебнулся предупреждениями и принялся судорожно снижать чувствительность. Я зажмурился, но яркое пятно уже успело впечататься в зрение.
Слева выругался Рокот. Гэл шарахнулся в сторону и залаял, оглушительно громко в тесном коридоре.
— Выключить ночники! — рявкнул Рокот.
— Спасибо, догадались! — язвительно отозвался Молот.
Через пару секунд зрение вернулось. Коридор заливал ровный белый свет, будто никакой аварии здесь никогда не было, а проход за спиной перекрывала мощная дверь без видимых замков.
«Симба, открой».
Ответил он не сразу: «Команда не выполняется. Внешний шлюз более не отвечает».
Ну разумеется.
Ощетинившись стволами, отряд занял круговую оборону, пытаясь определить, с какой стороны может грозить опасность. А настенах один за другим начали оживать экраны. По ним пробежала рябь, а затем на всех одновременно появилось знакомое лицо.
Плесецкий стоял посреди светлого помещения в белом костюме, заложив руки за спину. Именно стоял — на двух ногах, без кресла, без опор и без малейшего следа прежней беспомощности. Фигура чуть просвечивала, по краям пробегали помехи, так что изображение напоминало голограмму. Профессор улыбнулся.
— Антей! Мальчик мой! Ну наконец-то! Я так давно тебя ждал! В прошлый раз мы с тобой не успели договорить, ты так быстро ушёл… Ну ничего. Сейчас у нас будет значительно больше времени.
Он шагнул ближе — легко, едва ли не пружинисто. Таким я его еще не видел. Да и сам профессор, наверное, помнил себя в таком состоянии лет тридцать назад, не меньше.
— Я вижу, ты привёл с собой друзей? Это хорошо. Аврора тоже скучала, ей не с кем поиграть, а тут сразу столько новых знакомств! Ну, давайте, ребята! Спускайтесь! Я вас уже жду!
У меня между лопаток пробежал холодок, и дело было не в угрозах — от Плесецкого я их как раз ожидал. В прошлую встречу он был чокнутым, но живым: старым, больным, прикованным к каталке. Сейчас перед нами кривлялся бодрый мужчина, у которого внезапно отросли рабочие ноги. Причём выглядел он не как запись. Взгляд профессора двигался, перескакивая с одного человека на другого, словно Плесецкий действительно видел нас.
— Это ещё что за фигня? — пробормотал Рокот.
Плесецкий немедленно повернулся к нему:
— Фу, как вульгарно! Меня, заслуженного учёного, доктора наук, лауреата нескольких премий — и вот так назвать? Молодой человек, выбирайте выражения! Иначе мне придётся вас наказать… Раньше времени, хе-хе!
Он тонко захихикал, прикрыв рот ладонью. Молот перевёл пулемёт с одного экрана на другой.
— Он что, нас слышит?
— Не только слышу, но и вижу. Со всех ракурсов! Помашите ручкой, передайте привет!
Симба выделил на дополнительном слое зрения объективы камер. Я насчитал семь только в нашей части коридора; одна помигивала зелёным огоньком в углу, почти под потолком. Вьюга вскинула винтовку, хлопок выстрела ударил по ушам, и камера разлетелась, брызнув пластиком и искрами.
— Фу, какая невоспитанная девочка! — возмутился Плесецкий. — Не то что моя Аврора! За это я убью тебя последней — чтобы ты посмотрела, как мучаются твои друзья!
— Да пошёл ты! — прошипела Вьюга.
Я покосился на неё. Винтовка оставалась направлена на место, где только что висела камера, палец лежал на спусковой скобе. Обычно спокойная и уравновешенная, сейчас Вьюга выглядела, как человек на грани нервного срыва. Такой я ее еще не видел. Да в чем дело-то?
— Я-то как раз никуда не пойду, — широко улыбнулся Плесецкий. — А вот тебе, девочка, я бы рекомендовал быть повежливее. Всё, ребятишки. Спускайтесь, я вас жду!
Экраны погасли одновременно, но еще несколько секунд мы продолжали держать коридор под прицелом. Только что здесь надрывался Плесецкий, а теперь снова стало тихо: работали лампы, Гэл глухо рычал, за спиной тяжело дышал Молот.
— Это что было вообще? — спросил он.
— Что-то, чертовски похожее на ловушку, — мрачно ответил Рокот.
Я почти не слушал. Что-то в увиденном царапало сознание, и дело было не в безумной болтовне — профессор и раньше любил поговорить, — не в угрозах и даже не в здоровых ногах. Плесецкий мог записать это представление заранее и нарисовать себе хоть крылья с хвостом, но запись не стала бы отвечать Рокоту и Молоту и не заметила бы выстрел Вьюги. Он следил за нами через камеры, реагировал на каждое слово и всё же выглядел ненастоящим.
«Шеф, — заговорил Симба, — я проанализировал голос, мимику и движения Плесецкого и пришёл к выводу, что это не он. Точнее, не совсем он».