— Что ж? Мне хочется побыть немного одному. Почти пять лет я был этого лишен.
— Тебя били? — шепотом спросила она.
— Как всех, — помолчав немного, ответил он. — Особенно вначале.
— А потом было лучше?
— Немного лучше. Впрочем, как кому.
Темнота и тишина скрадывали их слова, становившиеся словно невесомыми. Ему даже показалось на миг, что он говорит сам с собой.
— Потом можно было бить других, — в раздумье сказал он.
Алиция не сразу поняла.
— Как это других, немцев?
— Да нет! Своих, заключенных. Поляков, французов, итальянцев, русских, кого только там не было!
Откуда-то издалека, из мрака ночи, донеслось несколько отрывистых выстрелов, которые повторило и усилило эхо. Косецкий приподнялся на локте.
— Не понимаешь?
— Нет. Что значит — бить других?
«Только доброта может быть так наивна», — подумалось ему.
— Очень просто, — сказал он спокойно. — При желании и счастливом стечении обстоятельств можно было стать капо. Ты знаешь, кто такой капо?
— Да, я слышала.
— Ну вот. Немцы делали им поблажки. Но за это… Теперь понятно? Многие, чтобы выжить, шли на это.
Наступила тишина. Он опять лег. Было по-прежнему тихо.
— Ну, что? — спросил он наконец.
— Это ужасно, Антоний! Просто не верится.
— Что ужасно?
— Подумай, Антоний, какая страшная участь ждет этих людей, даже если им удастся избежать правосудия.
Она ни о чем не догадалась. Ни тени подозрения не закралось в ее душу. Тем лучше. Его охватила усталость и стало клонить в сон. Он чувствовал, что сейчас заснет. Но перед тем он хотел еще раз удостовериться, что не ошибся.
— Я думал, ты поймешь мои слова в буквальном смысле.
— То есть как это в буквальном смысле?
— Ну что я так устроился.
— Антоний, как ты мог так подумать?
— Что ж тут такого? В лагере люди менялись.
— Вот видишь! — взволнованно воскликнула она. — Ты должен гордиться тем, что вынес весь этот кошмар и остался самим собой.
Косецкий молча повернулся к стене. Ему захотелось спать.
— Спокойной ночи, Антоний, — сказала немного погодя Алиция.
— Спокойной ночи, — ответил он, засыпая.
Запертый в уборной Грошик не давал старухе покоя. Сначала его совсем не было слышно. Но спустя некоторое время он стал отчаянно метаться, кричать, колотить в дверь. Приятного в этом было мало. Но что она могла сделать? Несколько раз она заглядывала в уборную. Грошик бормотал что-то невнятное, скребся, как крыса, в дверь и бился в тесных стенках. Потом затихал и снова начинал метаться. Открыть дверь она не решалась и, тяжело вздыхая, возвращалась к себе в коридорчик.
В зале становилось все шумнее. После Вейхерта, который говорил очень долго, брали слово еще несколько человек, и после каждой речи раздавались крики, грохот отодвигаемых стульев, звон бокалов. Банкет подходил к концу. Подали черный кофе. Когда официанты отворяли дверь, Юргелюшка сквозь пелену табачного дыма видела почти весь зал. Гости повставали с мест, подсаживались друг к другу, ходили вокруг стола.
Юргелюшка отложила вязанье и снова заглянула в уборную. На этот раз там было тихо, и она забеспокоилась: прикрыв дверь в коридор, подошла к кабине и прислушалась. Наконец, не выдержав, тихонько позвала:
— Пан, а пан!
Ответа не было. Из кабинки не доносилось ни звука. Она постучала.
— Пан! Пан!
Но узник не подавал никаких признаков жизни. Тогда, полная самых мрачных предчувствий, старуха отодвинула задвижку и осторожно приоткрыла дверку. Заглянув внутрь, она так и обмерла. Ей показалось, что несчастный помер. Он сидел на полу между стеной и унитазом в самом тесном углу, поджав под себя ноги и уронив голову на согнутую руку, которая лежала на белом фаянсовом краю. Лишь по его ровному дыханию она догадалась, что он преспокойно спит. «Слава богу!»— вздохнула она с облегчением. И тут же ее пронзила острая жалость к разнесчастной человеческой доле. «И этот комок, этот червяк, свернувшийся клубком, — человек? И в каком месте! Боже мой, сколько намучается, намается человек, прежде чем на тот свет попадет». Она постояла немного, жалостливо покачала головой, потом потихоньку вышла и закрыла дверь.
В эту минуту Павлицкий выволок из зала едва державшегося на ногах Древновского. Увидев Юргелюшку, Павлицкий кивнул ей.
— Получайте, мамаша, еще одного клиента. Пусть очухается немного да выметается отсюда. Здесь ему больше делать нечего.
Павлицкий сам был под хмельком, но держался молодцом. Древновский, которого он подтолкнул к уборной, покачнулся и тяжело привалился к стене. Он был бледен как полотно, спутанные волосы свисали на лоб, голова клонилась книзу.