Даже Тюхтяева проведывала не столь часто. Он уже активно рвался двигаться и догулял до зимнего сада. Долго и нехорошо любовался на даму в перьях, сравнивал прически, родинки на руках и отмечал свежесть краски.
— Холст этот, Ксения Александровна… — несколько смущенно начал болезный поймав меня на лестнице перед обедом.
— Да? — зловеще протянула я.
— Неприличная картина для публичного обзора. Ее бы куда в приватное помещение вешать, коли уж так полюбилась.
Я плюнула и Мефодий перевесил холст в мою уборную. Там среди нарядов и самого веера она, конечно, уместнее смотрелась. Чтобы уж наверняка. Правда, к вечеру, переодеваясь к ужину я передумала и решила, что у больного должны же быть какие-то развлечения. Тюхтяев с непроницаемым лицом смотрел на новый предмет интерьера в своей комнате. Не комментировал.
Графа снова не было.
Я отправила Мефодия в Усадьбу и выяснила, что туда наш герой тоже из Зимнего не вернулся. Не арестовали же его, в конце-то концов?
Через трое суток изрядно помятый родственник почтил нас визитом.
— Ну будет, будет. — успокаивал он меня, повисшую на шее. — Я тут тебе новости хорошие привез. И много!
Для меня же лучшей было то, что встречаемся мы дома, а не в следственном изоляторе.
Накрыли ужин на троих, выставили много вкусностей для нас с графом и бульон и несколько кашиц для Тюхтяева. Тот тосковал, но терпел.
— Из Москвы мы переезжаем сюда! — громко известил родственник. Ну Питер не Сибирь, малой кровью обошлись. — Должность губернатора в Москве упраздняют, все полномочия теперь у генерал-губернатора, ну да Бог ему в помощь.
Выпили не чокаясь.
— Власовского на пенсию отправят. — тяжелый взгляд в мою сторону. Я пожала плечами: малой кровью дядька обошелся. — А меня товарищем министра внутренних дел. Вот, — он достал из-за пазухи конверт. — назначение.
— Радость-то какая. — показушно просияла я. Это ж теперь вся семейка будет в прямом контакте, и я от Ольгиных проектов не отверчусь.
— Да. Нелегко это все сложилось, — он потер висок. — но теперь уж решено. Тебя, Михаил Борисович, тоже переведем сюда. Глупость это — в Томск ехать в твои-то годы. Глядишь, остепенишься, корни пустишь…
Престарелый саженец покосился в мою сторону и углубился в тарелку.
— А покуда заберу я твоего пациента, Ксения Александровна, а то не дело это незамужней под одной крышей с чужим мужчиной жить. — с показушной строгостью произнес граф, когда подали чай.
— Только чтобы кучер плавно ехал, без тряски. Пусть рану два раза в день мажет. И повязки чтобы свежие меняли. А швы снимать я сама приеду. — засуетилась я.
— Гляди, Михаил Борисович, как заботится. — рассмеялся господин Татищев.
Мы быстро собрали все пожитки пациента, он на прощание посмотрел мне в глаза и поклонился.
— Благодарю Вас, Ксения Александровна, за все. Я теперь Ваш вечный должник.
Я обняла его и отпустила обоих мужчин восвояси.
Вот, значит, как жизнь поворачивается. Это все, конечно, изменит мою жизнь, но к добру ли? Само собой, ссылка графа или опала точно прибавила бы хлопот и огорчений, но я привыкла уже жить без надзора… С другой стороны, всегда можно попросить помощи или денег, да и по-родственному оказаться на разных балах и приемах.
Так и не определившись в своем отношении к назначению родича, я отправилась ко сну.
Утром помаялась и все-таки поехала в Усадьбу проверять состояние больного. Граф пребывал в наилучшем настроении за время нашего знакомства: сброшенное с плеч губернаторство отчего-то только радовало и наполняло умиротворением.
— Чай будешь? — он с легким умилением наблюдал как я переминаюсь с ноги на ногу.
— Да я тут… Хотела посмотреть… Повязки проверить. — дома чудить проще.
— Да иди уже. — рассмеялся хозяин дома.
Тюхтяев был застигнут за поеданием жареной курицы, и я вызверилась на него по полной — как привыкла с Петей и почти так же, как с Фохтом по ту сторону нашего приключения. Тот смутился и все порывался спрятать тарелку под кровать, чем изрядно меня рассмешил. Рана была прекрасна — ни свищей, ни воспалений, чудесные корочки. Я потыкала ее в свое удовольствие и только потом заметила странное выражение лица Тюхтяева.
— Что-то не так? Больно? — всполошилась я.
— Нет. — он рассматривал меня как впервые. Потом взял мои руки в свои и поцеловал кончики пальцев. Сначала на правой, потом на левой. Медленно и очень чувственно получилось. Контраст очень жесткой щетины, горячих губ и пристальный взгляд, прожигающий до затылка, но не подозрительно или ехидно, как обычно, а совсем иначе, словно темный янтарь глаз плавился прямо сейчас. Даже дыхание перехватило — и это у меня-то.