Да, после того, как мы взяли флеши, сражение продолжалось до самой ночи. Русские отступили на четверть лье и, закрепившись на новых позициях, не делали более ни шага назад. Бонапарт бросал на них новые и новые силы — безрезультатно. Пускался на хитрости — не помогало. Он шептал что-то, сидя на золочёном стуле, — быть может, молитвы. Их не слышал Господь. Оборона россиян была непробиваема. Нужны были свежие силы. Но император боялся вводить в бой последний резерв — гвардию. Он сидел мрачный, молчаливый; он не мог сказать своим маршалам и солдатам, что выиграл битву, ибо сложившееся положение очень затруднительно было назвать победой. Говорят, Бонапарт в расстройстве кусал ногти. Он рассчитывал на праздник, но праздник не наступил. Русские стояли на холмах — стена стеной. Развевались знамёна, стреляли пушки... Солнце зашло. И тогда трубы по велению императора пропели отбой. Наши полки отошли на вчерашние позиции. La Grande Armee была измотана невероятно. Казалось, не менее половины её осталось на иоле; у костров теперь стало просторно, у котлов — удручающе тихо. Солдаты даже не находили в себе сил поведать друг другу о новых подвигах. И награды от командования принимали, едва одолевая сон...
Каково же было наше удивление, когда поутру мы узнали, что ночью русские ушли — непобеждённые ушли. Бонапарт, должно быть, перестал грызть ногти.
Эпитафию для Лежевена придумал Хартвик. Немного сентиментальную, как и сам автор (Хартвику, пожалуй, удались бы пасторали, возьмись он за перо), но совершенно отражавшую своеобычность погибшего, любимого нами друга. Кажется, ни о ком другом нельзя было сказать так:
Хартвик же и высек эти правдивые слова на подходящем плоском камне. Погребли Лежевена ранним утром на опушке какого-то леса. Мир праху его! Я подумал: «У Лежевена хоть есть могила...» И оглянулся на поле битвы. «Пусть эта скромная могила будет символической могилой всем, кто остался лежать здесь». Я сказал об этом друзьям. Они согласились. И наш обряд наполнился новым смыслом, и у нас на душе вдруг стало легче.
P.S. Дорогой отец, не пеняй особо на мои посредственные литературные способности. Я воин всё же... Береги тётушек.
Твой Анри.
27 августа, близ села Бородино
Глава 8
Прочитав письмо, Александр Модестович подивился случаю, иже трагическим путём — по нечаянной гибели курьера — привёл ему в руки новое сочинение (причём в высоком смысле этого слова, ибо стиль письма исключительно тонок и, по мнению Александра Модестовича, достоин подражания, хотя сам писавший и сетует на свою неспособность к словесности) капрала Дюплесси, однако, по некотором размышлении, он пришёл к выводу, что ничего удивительного в этом случае нет. Напротив, всё логично и простейшим образом объяснимо — и он, Александр Модестович, и Дюплесси, и курьер, и многие-многие тысячи других людей, включая Наполеона Бонапарта, князя Кутузова и пана Пшебыльского с Ольгой, — все они в течение двух долгих месяцев ходили, можно сказать, по одной дороге, этому бесконечно длинному дефиле, и то, что временами наши герои сталкивались нос к носу или как-нибудь косвенно влияли на судьбу друг друга, — было даже закономерно.
С обозом фуража Александр Модестович и Черевичник добрались до Гжатска. Здесь уже не по слухам, а от очевидцев узнали о грандиозных размерах произошедшей битвы. Говорили, что потери с обеих сторон были приблизительно равные — по пятьдесят тысяч человек. Однако некоторые французские солдаты, настроенные чересчур патриотически, склонны были преувеличивать потери русских и преуменьшать свои. Такие очевидцы называли весьма неправдоподобные цифры; послушать их — так вся Россия полегла костьми на поле брани, и воевать больше не с кем, и кампании конец. Но случайно Александр Модестович разговорился с неким баденцем, унтер-офицером, и тот сказал, что подсчёты французов — сущий вздор, ибо наступающая армия всегда теряет больше. Сия истина известна с древнейших времён. А как он сам участвовал в битве, то имеет и своё мнение на этот счёт — число погибших французов (имеются в виду не только собственно французы) значительно превышает потери россиян, тем более, что у россиян было явное превосходство в артиллерии.